maxresdefault

უილიამ უილიამსი, ლექსები

***

ისინი იწყებენ!
სრულყოფილება მწვავდება.
ყვავილი შლის ფურცლებს
ფართოდ, მზისკენ.
მაგრამ ფუტკრის ხორთუმი
აიცდენს.
ისინი უბრუნდებიან, უკან,
ცხიმიან მიწას.
ცრემლი სდით,
შეიძლება ამას ეწოდოს ცრემლი,
როცა აჟრჟოლებთ,
რადგან ჭკნებიან და ქრებიან.

***

სულ ესაა, რაც უნდა მეთქვა

მე შევჭამე ქლიავი,
მაცივარში რომ დატოვე.

შენ გინდოდა
საუზმედ შეგენახა,
ალბათ.

მაპატიე,
ისეთი გემრიელი იყო,
ისეთი ტკბილი
ისეთი ცივი.

***

წითელი ურიკა

 

რამდენი რამეა
დამოკიდებული

წითელ ურიკაზე

წვიმის წყლით
გაპიპინებული

რომ დგას
თეთრი წიწილების
უკან

მთარგმნელი თენგიზ ვერულავა

კახაბერ ჯაყელი

KAKHABER DJAKELI – “1000 Years of DJAKELI”

Част V

914 год – Лазароба – появление золотистого ястреба

 

Единородная дочь Квели Панаскертели Нестани, была сиротой. Её мать, женщина из знаменитого рода Самдзивари, три года назад умерла с горья, а отец десять лет тому назад пошел в поход в Джихети. Никто с того похода не вернулся. Нестани запомнила пять десяток копьеносцев, которые скакали на плоскогорье крепости Панаскерти. Шлем отца блестел на августовском солнце. Потом, где кончалась плоскогорье, отец на секунду придержал коня, у шлема развязал  тесьму и седые волосы подставил под месхетинский ветерок. Тогда крикнула Нестан:

– Отец, приведи из Джикети золотистого ястреба, отеееец….

– эйэйййэииии – горы издали звук.

Никто не знает, вечно улибающийся Панаскертели в ответ окликнул горы или свою дочь, ветер заглушил и рассеял голос Эристава. Но Нестани все же услышала слова Квели:

– Ждииииии…золотистый ястреб…придуу…дочь моя…Нестан…

Больше отца никто не видел. После этого грозовые облака образовались над  зубцами крепостной стены Панаскерти. Нестани смотрела на них и чувствовала, что черные тучи, как старые сплетницы смотрели на зубцы крепости, из-за сырости находящиеся  на грани разрушения.

– Мама, посмотри, они шепчут про нас – однажды Нестан указала на тучи маме и когда дочь Самдзивари Матаса посмотрела наверх, Нестани почувствовала, что её мать была уже обессилевшая женшина.

Нестана пугала крепость. Она и мать, с наступления весны сидели под лучами солнца и смотрели в сторону плоскогорья, откуда исчезли отец и копьеносцы.

– Они никогда не вернутся… – прошептала однажды Матаса и по увядшей щеки щеке, неслышно, упала слеза.

Это была первая слеза, которую у матери заметила Нестани. Гордая женщина из рода Самдзивари  истаяла на глазах, неожиданно уменьшилась и приговорила саму себе молчание. Так она и скончалась. Пока не слегла, сидела и смотрела в ту точку, откуда до её сердца дошла улыбка Квели Панаскертели.

Однажды с утра не встала мать. Нестану передалось молчание. Посмотрела на Матасу, потом покинула крепость и вышла на солнце. Зацветала окрестность, мухи жужжали старой крепости. Единственный страж, «высохшая нога» стоял на некогда громадный зубец крепости. Рядом крепости, после исчезновения пять десятков знатных копьеносцев, опустела деревня. Так что крепость стояла в полном одиночестве.  В понедельник легла мать и в четверг скончалась. Тря дня Нестани прижималась к холодному телу матери. Её потом поднял священник  и прижал к груди. Когда несли покойницу, Нестан посмотрела на плоскогорье и как будто еще раз заметила улыбающегося отца. Должно бить, как будто.

Так осиротела Нестан Панаскертели. Так как в стенах крепости Панаскерти жизнь девочки была похожа на жизнь закопанной живьем в могиле, она поселилась в деревне.  Гречанка Ласкаре, вдова дворянина без крепости, Нестана удочерила. У гречанки было двое детей, Себастиан и Юстиниан.  Они были высокими, курчавыми юношами.  С утра до ночи копались в одной греческой книге. Они понимали грузинский, но меньше беседовали. Когда они бросали взгляд на Нестана, у обоих розовели щеки и опускали головы.

Тем временем Нестану Панаскертели исполнилась пятнадцать лет.  В это время в горах Месхетии распускается бутон розы.  Девочка была похожа на бутон розы.  Внезапная страсть сменила молчание. Кто то,  прыгающий, непослушный бесенок  хлынул как ручей, и вселился в грудь девушки и захотел поменять её характер.

Утром Нестан Себастиану принесла кипяченое молоко. Взглянула на его курчавые волосы и приблизилась с расстегнутой застежкой. Себастиан деревянной ложкой кушал мед и смотрел на одну часть книги. греческий юноша не заметил молоко, но когда Нестан пододвинула стакан и улыбнулась, тогда Себастиан посмотрел на неё. Это был взгляд мудреца, а не юноши. Как будто в глазах сверкал пламя света, на высокий лоб Себастиана виднелись глубокие морщины, но его прямой и красивый нос, щеки, подбородок напоминал  фреску какого-то святого.

– Угощайся Себастос – невинной, как чистый родник, улыбкой сказала эти слова  Нестан задумавшему Себастиану, который тотчас встал, с выражением признательности низко поклонился женщине и вдруг внезапно удалился от стола. Молоко осталось не выпитым. Нестан взглянула вслед за Себастианом и поняла, что он спешил в церковь.

– Он пострижётся в монахи, поэтому с тобой не разговаривает. Мой брат  привыкает к безмолвию – промолвил Лескаре и сел рядом Нестани.

– Неужели? – спросила удивленная девушка и спешно застегнула застёжку.

– Да, дочь моя, знай, и Юстиниан думает о том же, он тоже хочет постричься в монахи – глухим голосом промолвила гречанка.

– Нет Ласкаре, я не знала – сказала Нестани

– Нестан, ты похожа на розу. Жалко мне тебя, в этой деревне, ты должна жить во дворце короля. Знаешь что такое царский  двор?

–  Раньше я была придворной дамой Византийской Дуки и его жени Бенектиона. Тогда я цвела, большом и знаменитом городе в Трабзоне ходили легенды о мой красоте.  Но однажды появился мой возлюбленный, отец этих храбрецов. Приблизился Ласкариси, подарил черный тюльпан.  Потом, в Трабзоне, амфитеатре Дуки, из уважения ко мне выиграл большой турнир и всенародно объявил – я любля эту женщину и хочу на ней жениться.

– Как красиво, для вас выиграл турнир. Значит, поклонялся вам? – оживилась Нестани и опять ветреные джинны вселились в её грудь.

– Да, красивый был день. Сам Византиййский Дука соединил наши указательные пальцы и венчал нас в храме Трабзона. Потом думала, будем жить там, но оказывается, Ласкарос был из Иберии и на второй день привез меня сюда. С тех пор жили счастливо.  Вырастили двух сыновей, и бог отнял у меня Ласкароса. Так я осталась одна. Сейчас Себастиан и Юстиниан прийти в храм.  Останусь совсем одна, и останутся только воспоминания, что так же испарятся как дым камина. Тогда, что вечно на этой земле, Нестан?

– Не знаю, госпожа!

– Нестан, вечно это любовь.  Я не разделяю влечение моих сыновей к святыне. На их месте я тысячу раз объялась бы пламенем любви.  Но что я могу сделать, я только жёлтый лист ожидающий бурю. Только тебе я рассказала это…

– Я ничего не знаю госпожа – покраснела Нестани

– Хочешь, выдам замуж? – в глазах госпожи Ласкари засверкали бесенята.

– Нет. Я жду отца  и его золотистый сокол – вдруг строго и непоколебимо сказала Нестан Панаскертели и встала из-за стола.

– Завтра лазароба – промолвила вдруг опечаленная госпожа Ласкари и тоже встала.

– На столе стоял и остывал стакан с молоком.

 

***

Нестана окружили мальчики и девочки и по старому обычаю, её начали наряжать. Нестани радовалась и с улыбкой протягивал руку. На запястье надели венок из цветов, на шее плетеные амулеты, на поясе – серебряный ремень, на  лоб венец царицы из фиолетовых, зеленных и золотистых вплетенных цветок.

Молодые танцевали вокруг Нестана. Мальчики плясали, девочки прыгали как козюли.  С неба месхи были похожи на солнечные лучи и танцевали в честь солнца.

«Во время засухи собираются девственницы, выбирают самую красивую и наряжают как царицу.  По обе стороны становятся поровну, высоко, как ветки возденут  руки, кружатся вокруг царицы и поют – к двери подошел Лазар…» – вспомнила Царица давно сказанные слова матери.  От жалости к себе у неё сжимало сердце.

– Бог, неужели так меня утешают! – прошептала Нестани и кружилась закрытыми глазами.

 

«Подошел Лазар к двери

Глазами сверкает

Не хотим глыбу земли

Прокатился грохот

Дождь остановился»- пели девственницы и смотрели на небо.

– Царица попроси манну небесную, попроси дождик… – кричали мальчики. По их просьбе Нестани упала на землю, воздела руки и пропела:

– «Подошел Лазар к двери… глазами сверкает… не хотим глыбу земли… прокатился грохот…дождь…ускорился дождь…»

В это время царицу облили водой, вынесенной из дома. У неё глаза были закрыты, как будто ждала загадочного поцелую.  Вдруг в неё попала холодная колодезная вода и тоже вскачила…

– Значит, обливаем друг друга? – вскричал один мальчик и бурдюком полным водой погнался за девочками. Девочки звонко засмеялись и побежали в разные стороны.

– Подождите – закричала Нестан Панаскертели и из накинутой мантии вытащила полный водой  серебряный кувшин.

Дети прыгали и бегали. Царица дождья, не смотря на свои шестнадцать лет, между ними резво порхала.  Некоторых обливала водой и некоторые напротив, её обливали охлаждающими каплями воды…эхэххэииххх..кричали мальчики, не было никакой  пощады.

– Хэххэи… с высокой башни крепости Панаскерти  закричал кто-то.  Все посмотрели в его сторону и увидели единственного стражника крепости.

– Хэхэххэииииии – покрикивал стражник крепости и в сторону плоскогорья протягивал руку, подавал знак и этим, наверное, предостерегал детей и их родителей.

«Здесь уже много время не видели врагов…тогда что за черт» – подумала царица, когда показался направлявшийся с плоскогорья всадник.

Вдруг все остановились, дети остолбенели, старики встали, женщины сняли платки…было жарко… жгучее солнце  перегнулось за древком копья…

– Хэхэххэииии – крикнул своим привычным криком стражник копьеносец крепости, но спутник не откликнулся. Значит, он не был нашим. Он шел один, может отряд спрятал в лесу. Деревня всполошилась. Большинство было женщины. Старый дед Сардион уже не вставал, среди мальчиков самый старший  был на несколько лет младше Нестана. Был только один копьеносец стражник крепости, который сам еле ходил. Поэтому деревня была почти невооружённая. Себастиан и Юстиниан были уже взрослыми, но в тот момент они находились в церкви.

– Должна надеть дедовские латы, возьму копье, и преградить врагу дорогу – вдруг воскликнула Нестан Панаскертели и ворвалась дом Ласкаре, в свою комнату. Мальчики и девочки погнались за ней, но Нестан выгнала всех. Открыла тяжелый дубовый сундук.  Достала кольчугу, отцовскую саблю, нашла шлем матери  и подобрала на голову. Взяла копье, просунула руки в подмышки куртки, высунула голову и подобрала куртку. «Отцовская» промелькнула в голове девушки.  Так как полагала, что  где то должно было быть «латы Самдзивар», она еще раз окинула взором сундук.  Но зря.  Время не терпело.  Воин сойдет с плоскогорья и после стены крепости спустится по лестнице в сторону деревни.  Поэтому она, где то наверху, должна была встретить врага.  Чтобы враг подумал, что она командир отряда общины, Нестани приняла грозное лицо. Через несколько минут девушка была похожа на катафракта и взбегала на стену крепости панаскерти. Увидев её, хромой страж прибавил шагу и с высокой башни собрался спуститься вниз.

– «Эх, пока хромой страж крепости спустится вниз, враг спалит деревню» – подумала дочь Панаскертели и в ожидании врага встала на  разровненную перед крепостью площадь.

– Что за чертовщина, что он хочет, помоги мне Боже – подумала она и подняла отцовское копье.

 

***

Выступление в поход Ардебилского султана

Сын абил Саджа Мевдеди, великий азербайджанский эмир, Абул-Касим был по фамилии – Саджид. 901 году он пришел к власти и сразу в Ардебиль перенёс столицу.

Так на поле влияния города Ардебиля,  Абул-Касим противопоставил себя интересам армянских Багратунов.

– Азеры захватили «Артавила» – прошептали в ухо армянскому царю Смбат Багратуну.

– Азеры захватили «Артавила»? – гневно спросил Смбат Багратуни и встал, несмотря на боли в пояснице.

Ардебиль, то же «Артавила», родина лучших ковров, знаменитое поле щёлокового пути, добавляла страсть армянским Багратунам. Несколько раз они приблизились к городу.  Но так как в Артавиле армяне полагали усыпальницу знаменитого шейха Саиф-Адина, тогда они не отважились атаковать город.

 

Ардебилю, близость к Каспийскому морю, добавляла привлекательность. С другой стороны Тавриз был близко и город бушевал.  Одно время приверженцы Зороастры объявили, Тавриз святим местом. Теперь это был пестрый город.

Он, кто пастух благородных верблюд, на персидском зарошта, на языке авеста – Заратуштра, на греческом  – Зороастра, на склоне, упомянутой в священной книге авеста горы Сабалан,  создал свое величайшее учение.  Как раз с горы Сабалан по всему миру распространилась мудрость Заратуштры.

Но армяне Сабалну называют – Шахварзан. Курдские пастухи пустыни смиренно смотрели на загадочную гору, так как одно время сказал один – «когда снег растает на горе Сабална, тогда придет конец».

Султан ардебиля на месте медитации Заратуштра собрал «золотистую саранчу» – одну из непобедимых конной армии в малой Азии.  Бахадирам, сидящим верхом на туркменские жеребцы, передал клубок из золотых ниток. Потом перед взвившимся флагом пустил коня вскачь.

«Львы Марзбани (провинция в Иранском Азербайджане), вот вам дорога к победе. Идем на Армению, свергнем главного виновника Смбата. Потом обуздаем Иберию, разрушим царство грузин, обмоем руки в Понтийском море. Разгромим Эгриси, поставим на колени эмира Тбилиси и завоюем вес Кавказ…»

– Что говорит великий эмир? – сказал тихо полководец хазар Аргонк Баба-Карам стоящему рядом юному «хазару» Иоанне, которому было уже 17 лет и стоял во главе, оставленного исчезнувшим отцом, войска карапчая.

– Если я правильно понял сказанные великим эмиром арабские слова, готовит нас к походу – Иоанне хазар ответил своему полководцу. Он взглянул, в их сторону, на брошенный Абул Карамом клубок из золотых ниток.  Клубок катился к Иоанну и первенец Сула Калмахели, для встречи с ним, вскочил на коня.

– Все должны этим золотым клубком украсить конские снаряжение и фуражки. Золото придаст войске Абул-Карима сказочный цвет и бросающую в дрожь блеск – сказал Аргонк Баба_карам и поданный Иоанном золотистый клубок повертел в руках.

 

***

Смбат Багратун советы слушал молча

– Гагик Арцруни изменяет, встретился с войском Абул Касими и движется сюда. Себя объявляет «царем армян» и как говорят, выковал специальный меч – озадаченно говорил полководец армян Ашот.

– Что говорят, почему выковал меч? – спросил армянский нахарара Арзамас.

Недолгое время молчал полководец Ашот, но когда он увидел покрасневшие глаза царя Смбата, тогда он тоже усомнился, почему должен был скрывать правду, о чем уже все говорили. Поэтому Ашот не сдержал себя и сказал:

– Абул Касим говорит – я создал широкий меч для могучей шеи царя Смбата – сказал Ашот и сразу догадался, что проболтался. Совещающихся между собой армян как удав завертелись слова.  Он не был похож на озадаченного человека, он был опытным правителем. Так как ему пришлось жить на границе, где свирепствовал ислам, с помощью несколькими правителями различных вероисповеданий укреплял тыльную сторону.   Раньше смотрел на «врац» (грузин) сверху, ибо с ним дружил правитель ислама, багдадский халиф. «Эх, врацы, врацы, надеялись на меня, знаете, что гощу у багдадского халифа» – часто говорил царь Смбат во время беседы с грузинскими царями-правителями. Но сейчас все расстроилось, обрушилась политическая «меняла», дамба созидание мысли.  Случилось то чудо, что не ожидал   царь Смбат. Абул Касим, после переноса резиденции в Ардебиле, грубо заявил послу армян – «я не подчиняюсь   халифу» никто не знает, что это означало.

– Может халифе, спешно напишем письмо, чтобы остановил безрассудного Абул-Касима. А то,  когда-нибудь отберем «Артавил» и на руинах его дворца построим империю армян великого Тиграна – опять неразумно получились эти слова у Ашота спаспета. Он тотчас замолк, когда опять заметил, что покрасневшие глаза царя смотрели на него.

Армяне молчали.  Не то, что восстановление «Армении великого Тиграна», они могли лишиться и маленькой Армении. Не оправдали дипломатические игры царя Смбата с багдадским халифом. Мирное пространство ислама развалилось на обнаженные саблями, резвые  эмираты.

– Поможет царь грузин – сомнением говорил нахарари Арзамаса и смотрел на своего царя. Как будто его глаза его и судьбу царя горевали вместе. У Нахарара вдруг потекли слезы.

– Ты что Арзамас, меня, живого оплакиваешь? – вдруг рассмеялся царь армян Смбат, который отвергал грузин.  Но теперь, что теперь он мог сделать? На святой армянской земле вторжение «султана Артавила» не помешает ни сабля и ни «дружба с халифом».

– Что печалитесь армяне, хотя бы грузины разве так сконфуженно ждут смерть. Чтоб умереть, как подобает царю,  боевым кличем скажите что-нибудь стойкое – только подумал армянин Смбат, но в конце сказал так:

– Моему сыну, ашоту передайте войско, мой дом и государственную казну. Иду я в монастырь, там, где похоронен мой сын, принц Мушеиль – царь армян снял мантию, не дождавшись слугу, со лба медленным движением снял и положил тяжелую корону. Все это передал избранному слуге Лазаре и медленно встал с престола.

Царю армян было тяжело ездить верхом на коне, каждую секунду боль в пояснице напоминал о себе. Поэтому Смбат предпочел паланкин и двинулся в сторону Двин.

Четыре года тому назад, 910 году, у Еребуна, когда его бедные сыновья армянским войском встретили вторгнувшегося Абул-Касима, в то время Смбат был в монастыре. Тогда Абул-Касим жестоко победил армян, раненного Ашота вывели из поля боя, Мушеил попал в плен и умер в тюрьме. «Отравили Мушеила» – думал царь Смбат и уже не строил планы отражения Абул Касима. В мыслях искал место, где мог скрыться после сообщения о поражении Ашота.

«Пойду в Эгриси или Тао» – думал он, когда перед монастырем Двини заметил шелестящие маки.

 

***

Случилось так, как думал царь армян.  «Золотистая саранча» Абул Касима блестящей атакой запутал армянское войско. Армянские «нахарари» выряженные в черных и темно-красных одеждах падали с рассечёнными головами в оборонительные канавы. По приказу они сами вырыли эти канавы, но в длину оказались  короче, чем то, что покрывает туркменский жеребец одним прыжком.

Спаспет армян Ашотан и сам царевич, наследник престола Ашот сбежали с поля боя.  В несколько секунд, кавалерия Марзбани окружила задрожавших армян. Когда закрылась дуга, по прыказу Абул-Касима, бахадиры забросали армян стрелами. Некоторые бахадиры сочли оскорбительным бой стрелами и вызвали в противостояние армянских воинов.

Командир армии хазар, убранный золотыми нитями Аргон Баба-Карам, одного армянина нахарари, вытесанным на шлеме соколом, с головой и клювом, воина мечом и топором, с голубой накидкой, нескольким взмахом хазарского меча повалил на землю и сам тоже спешился с коня. Как видно, полководец хазар стремился к военному трофею.  Когда он приблизился к раненному в бедро, плечо и в спину, вдруг армянин встал, вонзил Баба-Кару меч. Он быстро накрыл себя коротким мечом, но тяжесть меча сделал свое дело и отбросил меч Аргонка. Вторим взмахом армянин ранил Баба-Кару в плечо. От боли командир стал на колени и голосом похожим на вой, лег на землю.  Разъяренный армянин готовился к третьему взмаху, но Иоанн «хазар» Калмахели прикрыл раненного Баба-Кару. Армянину нахарара, протянутым мечом проворно вонзил кинжал. Хлынула кровь, армянин опустился на землю. Он опустился на одно колено и начал накрывать рану. Нашел жилу и остановил кровотечение.

Иоанне хазар-Калмахели удивленно смотрел на армянина, «прикончи, прикончи» слышал он из под спины возгласы хазар.  Как видно хазары  стояли вдоль защитного рва, а теперь братской могилы армян, и  смеялись, ждали смерти армянина

У Иоанна в голове что-то промелькнула, пощадил коленопреклоненного армянина.  Подошел к нему и острием сабли опустил меч-топор, потом ухватился за  острие меча и у армянина отнял оружие.

– Сдавайся, я Иоанн, лугаль батальона карапчаев – сказал он армянину.

 

***

– Протерпели поражение, мои армяне? Заранее прорыли или нет ров? Значит мои воины, мои герои, на востоке единственные защитники христианства, преданные воины Багратунов, свою братскую могилу сами, еще живыми прорыли. Дети Хаоса, ох, ох, ох горе мне несчастному царю армян – громко плакал царь Смбат.

– Хорошо, что выжил наследник престола. Ашота теперь ведут в направлении Двини. Он ранен, его нужно воодушевить, царь теперь надо царствовать.  Несчастье требует царя, а так счастью не нужен царь – как будто про себя проговорил католикос армян и прильнул к Смбату.

 

***

Династия Саджидов выковала много побед, но не такую, как сейчас, армяне разгромлены, вышедшие из Согдеада, провинции Ушрушан, принцы из фамилии Саджидов стояли у Иберии. То, что не сумели арабы, должны сделать мы, фамилия Саджидов и коалиция Марзбани. Захватим Иберию, в Тбилиси усилим стан мусульман. Оттуда отправимся и разгромим главный город грузин Уплисцихе, потом перейдем в Кахети, присоединим Кахети и Кухети. После этого помчимся, чтобы победить вновь возникшее «царство грузин». Обезаружим Эгриси. Присоединим Тао.  Всех, кто станет сунитом, пощажу, но жестоко накажу тех, которые будут противиться. Багратионов обуздаю так, как их родственников армян Багратунов обуздал с лица земли. На Кавказе завершилась христианская вера.  Время Ислама – крычал Абул-Касим на военном совете и корону армянского царя держал в руках.

***

История царей и послов.

Эмир города Тбилиси Джафар-али, из фамилии джафаридов, 914 году внезапно скончался. Его внук, Мансур-джафар взошел на престол.  Он тоже, как и его не кровный предок – Исак Ибн Исмаил,  хотел независимость Эмирата Тбилиси. Шестедясть пять лет тому назад Исак Ибн Касим объявил Эмират Тбилиси независимым государством от багдадского халифата.

С детства Мансур джафар начал астрологические исследование, из древнейшей обсерватории Тбилиси наблюдал на небо. Что не сумел чтением книг, восполнил наблюдая за душой. Он особенно увлекся историей эмиров города. Начал изучать жизнь его предшественника Исак-Ибн-Исмаила, известного как сахак – эмира Тбилиси.

«Эмир Тбилиси Сахак создал государство, которое кроме Аллаха никому, ни халифату не подчинялось. Грузинские правители собирали дань. Но когда Сахак упразднил взимать дань и предложил принять участие в создании единого государство, то тогда разгневался халифа Багдада Ал-Мутавакил. Он почувствовал всё угрозу для Аравии и для наказания Сахака отправил своего великого полководца Буга-Турка. Когда Буга-Турки приблизился к границам Грузии, династия Багратионов из Тао им покорилась. Таоелы хотели взять Тбилиси, и для этого дела они готовы были  они использовать любого захватчика. Используй самого зверья – точно так рассудили в военном лагере Баграт I Курапалати. Они вместе с Буга-Турки расположились в Исани. На второй день Буга-Турки напустил на Тбилиси полководца Зирака. Очень скоро Баграт Багратиони и арабы охватили богатейшие предместья большого города. Зирак стрелял стрелы с дёгтями.  Слышался плач и вопль горожан. Буга-Турк взял город и приказал казнить героя эмира Сахаки. По сведениям арабского историка Аль Табари, только в Тбилиси погибло пятьдесят тысяч человек.  После этого Буга_турк и Баграт Куропалат захватили всю Грузию, до Абхазии» – громко прочитал Мансур письмо тбилисца Абул-Касима и задумался. Воин эмир, из фамилии Саджидов, его эмира Тбилиси, кроме распространения ислама в Кахетии и Картли, предлагал истребить Багратионов из Тао.

Кровь Сахака лежит на Багратионов, это сущая правда.  То, что эмир из фамилии Саджидов, не покоряется халифу, делает его чуть похожим на ваше сиятельство.  Носхватка с Багратионами из Тао равняется противопоставлению с Византией – сказал сидевший между тбилисскими старцами Габриель Аль Курди,  известный в городе как мудрый человек и лучший советник.

Саджид делает то, что пишет нам.  Его армия направилось и надобно встретить их достойно. Сам пожаловал. Повергнем в ужас Багратионов из Тао – сказал Мансур Джафарид и всех, кроме Габриеля отпустил из дарбази.

 

***

Эмир Абул-Касим, из фамилии Саджидов грузинские земли атаковал914 году.  Арабский Эмир Тбилиси с радостью принял «золотистого саранча» Марзбани, для конной армии открыл богатые конюшни. Туркменские кони порядочно выкормил овсяными и росистыми копнами сена.  Он в мечети Тбилиси на имя Абул-Касима сотворил молитву.

На военном совете Абул-Касим утвердил план вторжения в Кахети. Сейчас никто не ждал атаку на царя Квирике.

«золотистая саранча» Марзбани направилась в Сагареджо, крепость Уджарма. После разгоряченного военного марша, Абул-Касим увидел воздвигнутую на правом берегу реки Иори прекрасную крепость и без передышки перевел войско.

В этой крепости испустил дух, раненный в подмышку, великан ибер царь Горгасали, которому приписали покорение вершины Кавкасиона – сказал тихо сидевший на белом арабском жеребце, невысокого роста эмир Тбилиси вечно улыбавшемуся Абул-Касиму. Абул-Касим  закрутил черные усы и огнемётчиков на верблюдах втянул в битву.

«урррахххх» – вскрикнули воины на верблюдах и огонь, после обрушили ливень стрел с дёгтями на кахетинских стражей, взиравших из высоких  башен.  Такая тактика была предпочтительная и многозначительная.  Внутри крепости зажигался огонь.  Бедные стражники боролись одновременно с огнем и врагом. Так они порядочно уставали и падали духом. Враг в крепость добирался одновременно с нескольких сторон. Конец венчал отрезанная голова начальника крепости и молитва Абул-Касима, больше похожая на  галдеж.

Крепость Уджарма пала!

Страх взял свое, после взятия Уджарми, кахетинские войны без боя сдали крепость Бочорми и отошли от врага.

 

***

– Мой убийца, ты не похож на хазар, как тебя зовут? – бредил в полусне армянский воин, который в шатре Иоанна, укутанный в козлиной коже лежал и  боролся с лихорадкой.

В это время вождь хазар Аргонк Баба-Кара лежал в своем большом шатре. Его тоже лихорадило. У «отца» хазар меч-топор армянина, кроме глубокой раны, переломал седьмой и девятый позвонок. Лежал, Баба-Кара и как видно скучал по жене, славящей красотой «Кара-ханум».  В день несколько раз, побледневшими губами, произносил имя жены, и в это время долго закрывал глаза.

– Желает Ханума, но кто сейчас через Кавкасиони её переведет.  А так это будет для него благодатью –  шептал плакучим голосом челядинец вождя хазар Ага-Бакарук и часто медное зеркало к губам подносил хозяина.

– Покамест, серебряное зеркало запотевало от жизненной теплоты, выходящей из широких, глубоких, похожих, как у жеребца ноздрей. Бакарук брал медное зеркало и для восстановления жизненных сил вождя молился часами.

Но в полночь встревожился Бакарук, нос и бороду Баба-Кари  покрыл странный свет  лицу вождя придавал голубоватый оттенок. Остолбенел Бакарук и уставился на онемевшее лицо отца хазар. «Может, дрогнет и вздохнет» – мечтал челядинец, верный Бакарук. Вдруг и вправду, Баба-Кара глубоко вдохнул и вздохнул. Испугался челядинец.  Побежал за зеркалом, но когда он как мышь прокрался в комнату, вождь хазар уставился на него   открытыми глазами.

– Что несешь Бакарук? Что, собираешься меня убить – вдруг прошептал Баба-кара и зеленными глазами, как меч уперся в слугу.

– Великий отец, это зеркало – сказал Бакарук и почтительно поклонился главарю хазар.

– Бакарук, ты думал, я умираю? Эхээхэи, ты полевая мышь – рассмеялся Баба-Кара и вдруг от боли простонал.

– Где у тебя болит, великий отец? – спросил Бакарук и понаблюдал за дрожавшим подбородком вождя.  Бабу-Кара охватила дрожь.

– Бакарук, для грешника смерть еще труднее, чем жизнь, но для безгрешных  смерть не существует, а жизнь трудная штука – уже часто смотрел Баба-Кара на потолок шатра.

– Что такое смерть? – не знаю, не думал.  Но отец, пусть избавит от несчастья великий Тенгр (божество хазар) – поник голову Бакарук.

– Принеси язык моего убийцы – вдруг промолвил Баба-Кара и тяжело вздохнул, отхаркнул кровь и вытаращил глаза.

– Что великий отец? – Бакарук удивленно остановился и наклонился к великому отцу, начал рассматривать его губы и отвлек взгляд от его потухших глаз.  Глава хазар требовал жертву. Бакарук не догадывался, зачем он требовал «язык», но что делать, он себя даже не спрашивал. Прислушивался только словам исходящих из онемевших губ.

– Возьми мой фамильный жертвенный нож, принеси кровь армянина и его язык – необычно  стойким и металлическим голосом воскликнул Аргонк, поднял голову и зашевелил губами, прикусил усы, кому-то, над головой взмахнул одной рукой.  Он с нахохленными волосами стал похож на раненного коршуна.

 

***

Бакарук, как змея скользнул в шатер Иоанна Калмахели и остановился. В темноте он увидел две кровати.  «На правой стороне шатра лежит Иоанне хазар, а на левом угле стонет тот мерзкий армянин, которому сейчас должен пронзить сердце и вытянуть язык. Так мой хозяин будет жить, так…так, давай Бакарук, этот нож с большой головкой дали тебе, чтобы вырвать язык. Ты должен оправдать надежду хозяина…Давай Бакарук, кто знает, после казни армянина, какие дороги откроются перед тобой…Иоанне спит и пусть спит, не буду его тревожить, только тебя армянин. Тише…замолчи…умри…» – Бакарук приближался к раненному.

Как будто на лезвие ножа пошатнулось голубоватое пламя, это луна заиграла на поверхность стали. Бакурак взял жертвенный нож наизготовку, и между широкими плечами армянина, начал искать глотку.  «С глотки должен вырезать язык…здесь должно быть…внезапно пырну, я молния черного неба…» – подумал Бакарук и быстрыми движениями, внезапно по-разбойничьи свою жертву ударил ножом…

Послышался треск. В ответ у Бакарука в руке остался сломанный нож.  Дали ему по голове, живот и челюсть так, что насильнику потемнело в глазах , и он шлепнулся на землю.

Тотчас из кровати армянина вскочил черный призрак и перешагнул через Бакарука.

– Бог прислал мне тебя, грузин, а то сейчас моя отрезанная голова, в шатре вашего Аргонка, перешел бы из руки в руки – армянин с правой стороны шатра заговорил на грузинском.

– Голову нет, но язык наверно да – усмехнулся Иоанн Калмахели.

– Но завтра ведь случится тоже само. Дети хазар моё отрезанную голову скатят с склон и со смехом пустятся вдогонку. Зачем  ты меня спас грузин? – улыбнулся армянин.

– Мой нахарар, сейчас же поставлю тебя на ноги, обе сядем на коней и отправимся на родину. Ты – в Армению, а я пойду в Чорчани, может, опередим войско Абул-Касима и встретим!

– Сумашедший? – сказал армянин, встал из-за боли и улыбнулся принужденно.

***

Лунная ночь освещала им тропинку. Два всадника молча скакали до рассвета. Иоанне «хазар» Калмахели усердно прикрепил куски войлока копытам лошадей, и пока войлок не порвался, никто их побег не заметил.

Утром, когда солнце взошло, лошадь издал первый звук копыт. Иоанн снял с лошадей куски войлока, бросил на дорогу и посмотрел на армянина. Нахарар, ослабевший от ран, на лбу был  нахлобучен шлем и с бровей тек пот.

– иду я в Тмогви, там встречу войска Абул-Касима. Иди со мной, в Чорчани должен найти родственников – Иоанн перед армянином остановил лощадь  и посмотрел на его закрытые веки.

– Откуда ты, хазар, знаешь дорогу в Тмогви? – с подозрением спросил армянин Иоанну.

– Сын Хаоса, не называй меня больше хазаром, я Иоанн Калмахели, прямой потомок Бахлаундов и великих Чорчанели – хозяин карапчая поставив коня на дыбы, оглядел окрестность.

– Изумился армянин, долго смотрел он на своего спасителя, потом спрыгнул с коня и поклонился  Иоанну.

– Как тебя зовут потомок Хаоса? – спросил Иоанн хазар.

– Я Тигран Арцруни, младший сын правителя Армении – Гагика Арцруна – сказал армянин.

 

***

Они скакали на конях в сторону Тмогви, у обоих были тяжкие думы.

– «Его отец Гагик Арцруни ввел в Армению войска Абул Касима. Если он сын Гагика, что ему здесь нужно? Почему младший сын Гагика служил Смбат Багратуну, как мне решить эту задачу. Эхэи, звезда Тенгри…» – в голове пока еще язычникам Иоанна «хазара», но с кровью Калмахели, Бахлаунди и Чорчанели, мысли копошились как муравьи.

-«Мой спаситель, хотя сумасшедший, говорит, что он Чорчанели. Удивительные дела творятся в княжестве «сумасшедших грузин». Что за безумство? Но он мой брат и должен пойти за ним пока не покажется дорога в Армению!» – ослабевший от ран Тигран Арцруни стонал при каждом скачке жеребца

В заключении  Иоанн не стерпел и хазарской прямотой крикнул армянину:

– Тигран, знаешь ли ты, что твой отец Гагик, собирается вступить на престол царя армян? Доверившись, мечу Абул Касима движется сюда.  С помощью войска армян укрепляет армии Марзбани правый фланг и стремится уничтожить Иберию.  Услышав это, что скажешь теперь?

– С детства я рос в семье царя Смбата,  царя всех армян Смбата Багратуна  а не Арцруна, который в детстве, как заложника отдал меня Багратунам, всегда считал моим отцом. Поверь мне брат, где ты будешь воевать, там же я умру ради тебя – горько вздохнул армянин, и слезы полились у него из глаз.

– Поменяем оружие и побратаемся наследник правителей Хаоса – вдруг сказал Иоанн, остановил коня  на отвесной скале.  Армянин посмотрел на раскрытую перед Иоанном пасть пропасти, почувствовал удивительную глубину  конского снаряжения и вдруг содрогнулся. – «если так на отвесной скале хазары останавливают лошадей, тогда мы должны воевать против их кавалерии» – промелькнула в голове, с ног до головы осмотрел Иоанна и поблизости остановил коня.

– Хочу тебе подарить кольчугу моего деде – Бозорк хазара, который во время похода против славян сопровождал моего отца Сула Калмахели – с гордостью объявил Калмахели и начал снимать кольчугу.

– Я хочу подарить шлем фамилии Арцруни, который мне тоже достался от деда и на котором вытиснен золотистый ястреб – простонал армянин и начал расстегивать тесьмы тяжелого шлема.

– Великолепный ястреб – интересно, что он отображает? – спросил обрадованный Иоанн «хазар» и коснулся пальцами на острый клюв позолоченного ястреба.

– Мой отец, Гагик подарил этот шлем несчастному царю армян Смбату и сказал «только героям покоряются ястребы». Так вот, теперь ты мой герой наследник Чорчанели – обрадованный смотрел низкорослый и курчавый Тигран на высокорослого и широкоплечего Иоанна.

– Сам царь тебе подарил этот шлем? Тогда возьми, не надо – сквозным взглядом посмотрел Иоанн на Тиграна и всучил шлем.

– Нет Чорчанели, царь не дарил мне этот шлем. Я сам нашел в хранилище оружия и как единственную вещь моего отца, в надежде, что в бою столкнусь с Гагик Арцруном и привлеку его внимание блеском ястреба – выхватил его из рук армянского амирахора и с силой надел на голову.

– Тигран, почему ты хотел встретиться с отцом? – сразу спросил Иоанн.

– Чорчанели, я хотел заколоть врага царя Смбата и всех армян, предателя народа Гагика Арцруна – сказал, сморщив лицо Тигран.

– А теперь хочешь, чтобы я зубил твоего отца? – спросил Иоанн «хазар».

– Я слышал от царя Смбата – на поле боя хозяина притягивает оружие – глухо произнос Тигран.

 

***

Летописец рассказывает: После этого пришел эмир агарян по имени Абул-Касим, сын Абу-Саджа, которого прислал Амир-Мумн с большим, бесчисленным войском, которое не вмещала страна. А прибыл он сперва в Армению, и разорил всю Армению — Сюник, Вайоц-Дзор и Васпуракан. И Сумбат, царь армян, не устоял от страха перед ним, бежал оттуда, устремился в горы Абхазии, и находился там. …Снялся оттуда [Абул-Касим] и пошел на город Двин. Явились [к нему люди] и сказали, что царь Сумбат вступил в крепость Капоэти; поспешно собрался и объявил своему войску, чтобы каждого человека, кого найдут живым, приводили к нему. Пришел и осадил крепость Капоэти; и домочадцев защитников крепости, которых нашел вне крепости, захватил. Поэтому сдали крепость и был схвачен Сумбат; повез в Двин, повесил на шесте и скончался. Привел армию в Тбилиси и оттуда совершил вторжение в Кахетию, захватив крепости Уджарма и Бочорма. Затем он повернул против Картли. Жители Уплисцихе разрушили стены города и ушли в горы. И пришел сын Абу-Саджа (Абул-Касим) в Тбилиси, в котором эмиром в ту пору был Джафар сын Али. Явился и подступил к Уджарме. В ней стояло триста человек, и воевали много дней. И когда они смекнули, что не в силах были противостоять, (то) оставили (крепость) ночью и бежали: одни скрылись, прочих настигли люди (Абул-Касима) и истребили. Как только узнали защитники Бочормы о падении Уджармы, покинули крепость (свою) и бежали. Когда же пришли (неприятели) и увидели ее безлюдную, удивились: «Отчаянно сражались из-за загона, а (собственно) крепость-то (запросто) покинули». Взяли Бочорму, заняли крепость, а ограду Уджармы срыли.

Хорепископ же Квирике(893-918), видя, что иссякли силы его, вверился клятве, пришел и увидел (Абул-Касима); а он спросил: «По чьему совету ты пришел сюда?» Тот ответствовал: «По совету матери моей». И тот сказал: «Не причиню боли сердцу единородного чада матери». И возлюбил (хорепископа) за доблесть его и отпустил, но Бочорму оставил себе.

После этого он вторгся в Картли и опустошил ее. Но прежде чем (он успел) войти, (картлийцы) сами срыли ограды Уплис-цихе, дабы (арабы) не сумели им завладеть. Оттуда (Абул-Касим) отправился в Самцхе, разорил Самцхе и Джа-вахети, подступил к крепости Тмогви. Но как только испытал твердость ее и мощь, удалился отсюда в Квели, осадил ее и приступил к бою.

 

***

Тмогви

Месхи молча стояли в городе-крепости Тмогви, стойко защищали входной тоннель. Вероятно, готовились к осаде, перебросили рыболовные сети в реку и запасались рыбой.

– Пустите, я ваш земляк – Иоанн окликнул месхетинских защитников крепости необычным грузинским.

Месхи посмотрели друг на друга, потом один для разговора с Иоанном вышел на зубец крепостной стены, прикрыл глаза рукой и  крыкнул.

– Ты кто?

– я Иоанн Калмахели

– Ты, чей холоп или кто твой хозяин?

– Я сын Сула, хозяин Калмахи.

Месхи замолчали, потом в находявшем недалеко от Иоанна Калмахели чинар бросили несколько стрел

– Говорят, уходи, они не верят, что ты Иоанн – произнёс Тигран и там же на склоне пустил лошадь вскачь.

– Если не узнает собрат, то пусть стрела пронзит мне сердце – вздохнул Иоанн и сделал несколько шагов.

Снова просвистели стрелы стражей крепости и перед Иоанном вонзились три стрелы. Стрелы оханьем продырявили землю и наподобие границы  встали между Иоанном и стражниками крепости Тмогви.

 

 

 

***

Пустились в путь в Панаскерти, не пустили месхи охранники крепости чужаков в Тмогви. Когда кавалерия мазбрана подступила к Тмогви, тогда отправились в Панаскерти. По пути встречали опустевшие и  разоренные села, не было ни души. Хотел воевать за отчизну, но не позволили воевать – этим был огорчен потомок Калмахели.

– Вот отсюда, хозяин Чорчана виден тропинка, ведущая в Армению. Если отпустишь, найду через месяц  и появлюсь выкупом, что  принадлежит тебе – произнёс Тигран Багратун и указал Иоанну на тропинку, ведущую в горы.

– Армения разорена, Абул Касим стремится захватить царя Смбата, поэтому Тигран будь бдителен. Иди, воля твоя. Когда вернёшься, приму как брата.  В ваших святых храмах молись  обо мн.е

Тигран Арцруни соскочил с коня и поклонился Иоанну Калмахели, который в свою очередь по обычаю хазар, сидел на лошади и с улыбкой, колотя рукой в грудь, поклоном, попрощался собратом.

В начале тропинки они разошлись. Арцрун пошел вдоль стертого от дождя и порыва ветра тропинки. А Иоанн Калмахели отправился на идущей правой стороне старый караванный путь. Он надеялся захватить языка и от него разузнать новости

 

***

Три дня спустя, Тигран Арцруни с открытой раной, выпачканный в крови и пыли, объявился в Двини. В Городе было пожарище и были сожжены храмы, монастыри знаменитыми фресками. Повернулся Тигран и взял курс на монастырь квабиани. Когда дошел до скалы, заметил там же спрятанную глыбу и как он изучил, согласно ритмам армянской мелодии, стукнул по скале.

Приближался вечер, Тигран терял силы и вскоре потерял бы сознание, когда с выступа скалы молниеносно упала повешенный на канате большая плетеная корзина.

Корзина была такая, что уместился бы один человек. Тигран хазарскому коню снял седло, отпустил жеребца.  Сам,  со своим тяжелым военным седлом, вкарабкался в корзину. Корзину подняли вверх, с помощью кошки (надеваемые на ноги против скольжения) и жёлоб скалы потащили на выступ скалы.

 

***

Абул Касим подступил к крепости Квели, которая принадлежала Эристав-Эриставу Ашот Кухи. Квели защищали сто тридцать отборных воинов. Сам Ашот Кухи укрепился в летней резиденции – верхней Квели.

Начальник крепости Гоброн сидел у изваянного из камня стола, у этого стола месхи рассказывали заслуживающие внимания новости. Один турок отбросил с Артануджи, только его появление опечалил византийских воинов из Спери,  брошенная им стрела у царю бун-турок Алафу продырявил шлем. Многое было еще что сказать.

Закрепившиеся в крепости войны Квели хранили молчание и старались не беспокоить начальника крепости.  Все слышали – Гоброн, со слезами на глазах читал евангелие.

 

***

Когда Иоанн Калмахели оставил за собой золотистое плоскогорье, тогда он увидел  воина, стоявшего у подножия огромной крепости Панаскерти. Вдруг Иоанн остановился, его ждал воин с маленьким копьем, а с зубца крепости виднелся еще один защитник крепости.

«Оказывается, приготовились жители Панаскерти, отряд наверно сидит в засаде, сейчас забросают стрелами, надо словом завеать их сердца» – подумал Иоанн, соскочил с лошади, взял в руки поводья, снял, подаренный Тиграном шлем с золотым ястребом и швырнул далеко. Потом взял в руки носивший на груди крест Калмахели и  спустился к крепости.

Так он прошел около пятидесяти шагов, удивлялся, что не забросали его стрелами, догадался – должен был снять саблю и поэтому вдруг замешкался. Снял с ремнем хазарский «килидж» и так бросил стоявшему перед ним войну, что саблю почти до эфеса воткнулась в землю.

Воин со шлемом обернулся, посмотрел на воткнутую в землю до эфеса саблю и вдруг, по отношению Иоанна, неистовством начал угрожать копьем.

– Отур – говорила на турецком и командовал воин с мечом. Поэтому Сула Калмахели сел на землю и руку с крестом поднял высоко.

Копьеносец со шлемом что-то завизжал и в тотчас Иоанна окружили девочки и мальчики, тяжелой веревкой обернули грудь. В пазухе нашли тщательно спрятанную кожаную котомку, где Иоанн прятал связанные с отцом воспоминания и бросили на землю.

Исчезли девочки и мальчики, а глаза, копьеносца с мечом,  спрятанные за железной маской, тщательно осматривали лежавшего на земле пленника и замахивался на его грудь острием копья.

Наконец «крепконогий» защитник крепости дошел до того места, где Иоанн был распластан на земле. «Заточите его в темнице крепости Панаскерти» – сурово сказал защитник крепости. Появившиеся вдруг девочки и мальчики закованного пленника сбросили в темницу крепости.

 

***

Путь святых воинов крепости Квели

— Это путь святых воинов! Сто тридцать воины будем ждать приговор Бога, не уступим крепость, это мое последнее жилище, нет у меня другого дома. Из темницы освободите орлов, пусть улетают. Теперь орлы мы, цари неба и земли. Ваша только воля, все остальное растеряется и останется только воля. Люди нас запомнят, как сто тридцать витязей, сто тридцать орлов – самоотверженных во имя Христа  – голос Гоброна слышался на всех зубцах крепости.

Защитники крепости стояли молча, со склон спускался туман.  Внизу крепости золотистая саранча занимала опустившее село.

В истории веры Христа, осадой Квели писался самый знаменитый, незримый, парящий между душами, святой пергамент.

 

***

Нестан Панаскертели сидела рядом «крепконогим» защитником крепости и от души смеялась.  Вокруг неё девочки и мальчики, сидевшие на зубцах крепости, с почтением смотрели на «спасительницу» деревни, семнадцатилетнюю женщину из рода Панаскерти.

– как ты смогла так напугать хазара, что тот снял и шлем и саблю, спешился и сдался, а – смеялся «крепконогий»

– Не знаю дед, как будто он сам сдался в плен, ничего не сказал, но что с ним делать? – Нестани смотрела на защитника крепости.

Должны отправить царю грузин, но сил не хватает, кто проводит этакого верзилу до Олтиса? Никто. Мы брошены на произвол, должны пленного заколоть, он долго в темнице не выживет.  Дети, еще я не уверен в годности темницы.

– А что с темницей? Пусть сидит – вдруг с сожалением сказала Нестани.

–  В темнице пристроены древнейшие выходы, как я помню, там один колодец законопачен большими глыбами. Если пленник вытащит жёрнов, тогда видит лестницу и бесшумно отсюда выйдет – вспоминал старик с высохшей ногой.

– как он, привязанный сможет отвалить камень? – Нестани опять забеспокоилась.

– Дочь моя, там сирость. От сирости веревка расшатается и натянется.  Если освободит руки, то тогда сама подумай, что сделает он – говорил упрямый защитник крепости.

– Может он христианин?  В руках держал крест – сказала Нестан.

– Дитя, это военная уловка, должны заколоть и на этом закончим – упрямо повторял старик с высохшей ногой.

– Что было в кожаной котомке? – Нестани вспомнила обмундирование из кожи.

– Одно письмо, никто не знаем на арабском или персидском языке, этим не интересуюсь. Ночью спущусь этим копьем и военнопленного безболезненно заколю – защитник крепости процедил сквозь зубы.

– Дедушка покажи письмо – Нестан Панаскертели протянул к нему руку.

– Вот пергамент – взмахнул рукой защитник крепости, и положенный в пазухе свиток бросил на землю.

– Прочту, я знаю и арабский и персидский, даже греческий – сказала Нестан и со свитком уединилась на большом зубце крепости Панаскерти.

Мальчики и девочки удалились.  Солнце заходило  и защитник крепости с просохшей ногой собирал силы. В последний раз он должен был заколоть врага. У защитника крепости болело сердце от того, что не мог владеть ногой. Ему тяжело было спуститься по лестнице.  Если он дойдет до темницы, то сможет открыть темницу.  Застигнет пленного, и трехметровое копье сможет издали метко вонзить в сердце. Потом будет ждать, пока проколотый в сердце скорчится в последний раз и позовет деревенских мальчиков. По распорядку Панаскерти, пленного должны были похоронить на западней стороне крепостной стены. Там на «горькое поле» полагал крепконогий кладбище для врагов. Последний раз, там, Квели Панаскертели зарезал и похоронил троих арабских лучников и десять неуступчивых воинов, которые, чтобы грабить напали на деревню. «Арабы были хорошими лучниками, долго к себе не подпускали, потом у них кончились стрелы и остались в надежде на пращи неуступчивых воинов. Тогда мы, под полководством Квели Панаскертели, атаковали стройными рядами. Нас было около тридцати.  На щитах щёлкали брошенные неуступчивыми воинами камни. Ворвались в рощу. Всех зарезали копьями и похоронили там-же. Поэтому договорились назвать это поле «горькое» – вспоминал юность старик с высохшей ногой. Потом он, опершись на копье, встал со стоном и мучениями.  Защитник крепости начал спускаться встроенные между закрытыми блискинами  крепости, крутые лестницы. Когда он достигнет подземную темницу, будет уже ночь. Еще раз хотел увидеть кровь этого человека.

– Остановись защитник крепости – женщина из рода Панаскртели, с высочайшего зубца пронизывающим голосом крикнула на крепость и населявших там армии летучих мышей.

– Эи, что? – вытаращил глаза нисходящий вниз старик с высохшей ногой. Захватил руками ручку копья, постарался сохранить равновесие. Посмотрел на высокий зубец, но от боли шея скрючился, подкосились колени, чтобы подняться на лестнице и спросить Нестана, что случилось, переставил здоровую ногу. Но в это время его здоровая  проскользнулась, высохшая нога не смогла выдержать тяжесть защитника крепости. Ударил лбом о колчан, но копье не отпустил. В этой борьбе, откуда-то вылетевшая армия летучих мышей атаковали старика с высохшей ногой.  Он соскользнул навзничь. Постарался зубами удержаться за зубцом, но опять ударился головой об каменную стену и с высокой башни,  упал навзничь во двор крепости.

– Помогите – крикнула Нестан Панаскертели. Сразу спустилась идущей с зубцов лестницы, бросилась во двор крепости и увидела распростертого, окровавленного старика с высохшей ногой.

– Убей этим копьём – прошептал защитник крепости и закрыл глаза.

– Нет, дедушка, нет. Он сын Сула Калмахели, я прочла письмо написанное на арабском. Он Иоанн Калмахели – горькими слезами плакала Нестан Панаскертели, но дух покинул тело защитника крепости.

 

 

 

***

Спрятанное в кожаной котомке Иоанна письмо Шурта Куталмиша

«Хакану хазар и цезарю Византии, эмиру Тбилиси, царю грузин, царю абхазов, царазону Осетии, шаху и шахиншаху всего востока – скромно пишу вам, что:

Владелец всея, Бог свидетель, что я Шурта Куталмиш мечурчлетухуцеси и наследователь  троих родных братьев.  Я свидетель и очевидец их рождения, видел их в делах и праздниках. Имена этих братьев: Сула Калмахели, Бешкен Джакели, Лаклак безземельный. Все трое дети Мириана Бахлаунда и царицы Латавра Чорчанели. Сула и его супруга родили одного сына Сула сын Сула Калмахели, правителя Чорчана и Эристава Калмахи.  Сула сын Сула женился на родной дочери командира батальона Карапчая Бозорка хазара – Чичек –Ханима и родился у них сын – Иоанн.

Я Шурта Куталмиш, только пыль под ногами у вас, великий правитель, коленопреклоненный молю – отпустить потомка Бахлаундов и Чорчанели – наследника месхетии, эристава Калмахи – Иоанна, в свои владения.

Вечно вас благословляющий

Мечурчлетухуцеси и наследователь

Шурта Куталмиш новое летосчисление … год

 

 

 

***

Нестан Панаскертели спешно сбежала с крутой лестницы темницы. Сама хотела снять с собственного пленника, который оказался потомком правителя Чорчани,  большие кандалы.

На верху, во дворе крепости лежал защитник крепости и находился при смерти.

Подошла изъеденной ржавчиной к железной двери, вдела ключ в заклепку, чуть повозилась и открыла дверь темницы.

«Как могла я здесь держать человека? – думала Панаскертели и старалась спуститься по еще более крутой лестнице. Спустилась на десять ступеней и оглянулась.

В углу коридора заметила шипящую змею, и охватил ужас, хотела сбежать, но сдержала себя.

– Услышь меня, ты жив? – В вихре тоннелей вскричала Нестан.

Нестан сделала несколько шагов и от удивления разинула рот. На глыбе, где был прикован хазарский пленник, беспорядочно были разбросаны  веревки и цепи.

«Витязь вырвался из нашего плена, но где он сейчас?» – промелькнула в голове Нестана Панаскертели.

 

***

Абул Касима удивило поведение защитников крепости Квели.  Они отказались от переговоров  и молча указали на битву.

Напустил Абул Касим на крепость прихваченных из Ардебиля горовосходителей и лучников. Когда воины саджи взяли первую высокую башню, вдруг выскочил человек знающий искусство боя. Выкинул из башни передовиков султана ардебиля и сам поднялся на высший зубец.

На второй день, Абул Касим направил персиян в атаку. Персияне притесняли защитников Квели. Опять, как буря ворвался тот-же человек. Как рысь прыгал на неприступной скале и по одному прокалывал персиян. Впереди не было спасение, поэтому опечаленные персияне скопились позади пропасти и поочерёдно уклонились лицом к лицу сразиться с этим человеком.

– Кто этот человек? – спросил Саджид

– Гоброн, дворянин царство грузин – был ответ

 

***

Перед крепостью Панаскерти толпились люди. Хоронили старого защитника крепости, которого все всегда звали «крепконогий». Стояла Нестан Панаскертели и плакала, «Ни отца, ни матери, ни «крепконогий» защитник крепости» – шептала она.

Вдруг к ней подскочил Юстиниан и так сказал Нестану.

– Нестан, когда шел сюда, нашел вот этот шлем. Оказывается, ваш пленник хазар снял и выбросил в сторону леса. Никто не знает, почему он так поступил.

Нестан Панаскертели взяла шлем, повертела в руках и оторопела:

– Украшал железный шлем золотистый ястреб.

 

 

Posted by: burusi | 07/02/2017

კახაბერ ჯაყელი

Kakhaber Djakeli –  Бана

Часть IV

***

Разбойники в городе

Отряд разбойников напал на город днем.  Сластолюбивые всадники, ворвались в престол – место главы города. Главу города и его жену вытащили на улицу, перекинули на балкон и у обоих клеймили седалище.  Горожане смотрели на все это, хохотали, кривлялись и хихикали.  Когда разбойники главу города выгнали из города, они свой налог назначили горожанам.  Люди с удовольствием, по рабски приняли налог разбойников, изгнали из города священника, дьякона, учителя и торговали собственным телом.

На главной площади главарь разбойников Гариба разжег большой огонь и призвал горожан к питью вина и хороводу. Вино поставили большими квашнями, навалили хлеб, шипело мясо, и все начали ликовать.

– Откуда, в этом маленьком городе, сколько блудниц и отцеубийц – спросил один, и так ему ответили.

– Было, было, только это не выдели твои глаза.

– Правитель, а может царь поможет городу? – взмолился один к другому.

– Пошёл ты…разве царь поможет этой развратившей стране? – ответила прославившая блудница, известная своей растолстевшим седалищем, бывшая «прелестный цветок», и так расхохоталась, как будто повторно разрушился Вавилон.

Чернобородый «Гариба» жен достойных горожан вызвал на площадь. Большинство из них пришли принаряженные и для разбойников стали лакомыми кусочками. Вдребезги пьяный чернобородый с Мелитой захотел сумасшедшую оргию.  Обнял  обуреваемую страстью женщину и прямо у большого костра заставил поднять ноги.  Как говорят, её муж, городской судья, положив руку в опояску, эту сцену безропотно наблюдал с башни.  В это время заместитель Гариба, известный разбойник Мартиа шатался на лестнице башни и старался найти золото или серебро, а может медные и бронзовые изделия, чтобы снова возродить свое хозяйство – чеканить фальшивые деньги. Неожиданно разбойник застал положившую руку в опояску судью, смотрел не него и несколько минут наслаждался. Когда Мартиа почувствовал, что судья замычал как корова, подскочил к нему и схватил его за загривок. Накричал своим голосом так, что от подскакивания у пройдохи оборвались пуговицы, сползли брюки и обнажилось от праздности выхоленное толстое седалище.

– Что с вами случилось судья Басил? А ну-ка выпрямись, не смей надевать брюки, а то этим жезлом размажу голову – сказал Мартиа, разделяя слово на слово, со страху согнутому, ухватившему за брюки судье, в глазах которого там и тут перекатывались черные зерна непростительного греха и который ждал спасение.

– Ты видишь, как твоя жена, Мелита приподняла ноги. Пойдем, рядом с ней  положу тебя и как свинью в грязи, так в твоих грехах тебя зарою.

Судья молча наблюдал за Мартией, который перед его носом крутил запачканный кровью и смазанный человеческим жиром военный жезл. Судья пятился назад.  В углу башни Мартиа схватил его, судью стянувшимися брюками сволочил вниз по лестнице и притащил к огню. При виде оголённого седалища судьи горожане начали галдеть. Мелита не захотела взглянуть мужу в лицо, повернулась и голову спрятала в волосатую грудь Гариба. Гариба Мелиту ударила по седалищу, и сразу же подкинул своему заместителю Мартиа, и сам шагнул к Басиле.

Судья попытался сбежать, Но Гариба сразу его «завоевал» своим длинным кнутом, перебил ему ноги, повалил, поставил на четвереньках и вскочил.  «Гони свинья, гони, визжи… говорю тебе визжи, свинья…еххехеххехей» – заржал Гариба.

«Сегодня будет ночь свободы, горожане делайте что хотите, возьмите топор и убейте кого хотите, наведаетесь к врагу, если хотите взять чью та жену, забирайте…расхохотался Мартиа…потом вдруг, как-будто ему стало стыдно, продолжил вдумчиво, идите, забирайте, но в заключении опять как черт захихикал и продолжил… Хотите забрать чью то имущество? Разбейте ему голову и заберите, хотите судить кого-нибудь, устроите суд. Но помните, утром мы должны увидеть повешенных.  Простонародье, нас,  разбойников не беспокойте, теперь город дается вам.  Мы поселимся в доме главы города. Не смейте приходить к нам, вы правите судом. Еххей слышали, когда зайдет солнце, начинается ночь свободы…» – Мартиа кричал сердито и глядел на горожан, которые уже чувствовали сладость содеявшего греха, которая бросала их в дрожь.

 

***

Царь и его близкие.

– Древнейшее грузинское ремесло должно основываться на царские дела, и мы должны возобновить хозяйство. Когда-нибудь задумывались, чем может прокормиться наше государство? Пока византийцы  глядят на нас спокойно, видят в нас только отчаянных витязей направленных против арабского государства, а арабы вообще нас не признают, и не считают нас достойных признания.  К империи хазар используем связи с Византией, но кавказские воины считают нас истребленным и выродившейся племенем. Даже царь Абхазии нахмурено смотрит на нас и стремится перейти  по эту сторону Лиха. Цанары тоже стараются с нами вступать в борьбу. С кавказских северных склон хотят, как лавина  обрушиться и потоптать нас. И Византия, если посчитает, что мы и гроша не стоим,  обернется, чтобы нас проглотить.

Поняли? Значит что нам нужно? Должны оценить наше государство, на царство конечными произведениями нашего труда должна быть наложена цена. Должны снова пролить кровь и пот.  Если не знаем это ремесло, зачем мы называемся грузинами? Почему назвали наше царство Грузинским? – высокий и широкоплечий Адарнасе обвел глазами членов дарбази. Ему показалось, что после коронование, там, на небе каждое произнесенное им слово терпеливо ждут, требуют и собирают для бросающих в дрожь пыток.  Слов, как  грозди, поместят в давильню, чтобы потом выжать совсем другой сок, сок добра и зла. Поэтому перед последним словом, когда упомянул Грузинское Царство, задрожал Адарнасе. Его сердце сразу почувствовало потекшую из небесной давильни благодать, и руки так воздел к небу, что слушатели сравнили царя грузин  с разветвленным дубом.

– Догадался, каждый день должен был нагонять моих витязей. Число 28 приснилось мне, поэтому с свободных сообществ Тао-Кларджети, Шавшети и Спери, Самцхе, джавахети, озерах Тавпаравани и Чрдили, с жителей Пархала, Ошки, Басиани и города Кари собрал 28 витязей и окрестил в царские витязи. С сегодняшнего дня даю задание разбить корсаров и разбойников, восстановить сообщества, построить разрушенное, освободить пленника,  помочь книжника и работника, как это приличествует Месхетию. Обнаружить и содеять удивительные дела, но в неделю один раз должны прийти в этом дарбази и вашему царю сообщить о состоянии дел и вместе будем рассуждать, и раздумывать! – снова Адарнасе обвел взглядом окружавших его пожилых и молодых героев и незаметная надежда в пролился душе.

Молодые витязи посмотрели друг на друга, у них сверкали глаза, мысли прятались в насечках между бровями. Некоторые стояли, нахмурив брови, некоторые оглядывали собратьев быстрым, как ястреб взглядом, некоторые на других взирали орлиным спокойствием, один, как волк поднятой головой, смотрел искоса и окружавших смотрел снизу. Между витязями, с карими глазами, с бородой и усами, Сула сын Сула сидел чуть подвинутый и своего царя слушал сосредоточенно.

Когда Адарнасе закончил слово и начал искать среди витязей тех, которые могли высказать свое мнение. Сула сын Сула поднял голову и попросил слово. Сула сын Сула мучила рана на плечо, поэтому низко поклонился к 28 витязям, чуть напрягся, боль еще подбодрил, покраснел, удесятерённой силой привел разум в действие. Чтоб не потерять сознание, руку до боли крепко сжал на поясной бляхе и встал.

– Когда арабы напали на Чорчани, мой отец Сула сын Мириана, меня и мою мать запрятал неприступный и тайный город мастеров кузнечного дела, а сам, чтобы продолжить битву против арабов, вернулся в низину. После этого я не видел своего отца, потом потерял мать. Так что, для меня не были наглядным примером ни живые, ни мертвые родители.  Но наглядное было другое.  Я вырос в городе мастеров кузнечного дела, сжился с ними, с их хлебом насущным приобщился к Богу. Научился мастерству кузнечных дел. Знаете, что это означает.  Месхи и их предки Муски следовали обработке металла, животноводству, выращиванию пшеницы и виноградарство. Я скажу только то, что я видел, и как меня воспитали в городе мастеров кузнечного дела: мои учителя говорили, что они потомки тубал и мусков. Все здесь присутствующие знают, что эти племена в металлургии были искусными мастерами. Я прочитал «Ветхий Завет» – «Иавала был отец живущих в шатрах со стадами,  Иувал – отец всех играющих на струнных и духовых инструментах, Тубал-Каин был кузнецом всех орудий из меди и железа». Имя «Каин» означает «кузнец» (что говорит о его навыке в металлообработке). Мы в металлургии ввели грузинские слова – «брпени» то же, что олово, мы придумали слово сталь, которое греки поняли как «халифа». Бронзой назвали, и у них научились, работу савир. Латунь моссинойков выделяется ярким сверканием, в Артанужи и Ордуши люди впервые разыскали железо,  Халибы, или мастера железных дел,  жили, выплавляя сталь. Поэтому это главное, отличающее от других, дело грузин, весьма сложное, но очень достойное и укрепляющее царство.   Я призываю, разыскать все сорок города мастеров кузнечного дела, которые разрушены от вторжения сперва персов, а потом араб. Восстановим производство, создадим сокровище железа и нашим трудом запугаем врага.

– Слава тебе Сула сын Сула – сказал и привстал огромныйТеодор, выделявший среди витязей богатырским телосложением, последний потомок знаменитой фамилии месхов Самдзивари.

– Слава тебе Сула сын Сула Калмахел-Чорчанели – крикнули другие витязи и посмотрели на Адарнасе. Царь стоял задумавший и чуть удивленный, смотрел на Сулу. Был немного удивлен, что от него услышал такую утонченную мысль о развитии государства. Он Сулу знал как знаменитого полководца, лучника и стратега, но царь не ожидал от него способность так мыслить, что требовали от выпускников школ философии. Не ждал первый венценосец царство грузин.

– И вправду, слава тебе Сула сын Сула. Не знал, что ты воспитан мастерами кузнечного дела, так как эти тайные люди даже царю не доверяли секрет скал и руд – сказал обрадованный Адарнасе и обнял Сулу.  В это же время встал огромный Теодор и примчался к Суле. В глазах витязей вмиг промелькнула искра братства и верности и в ту же секунду Сула, спрятанный в крепкие руки огромного Теодора, стал предводителем двадцати восьми витязей.

Вечером Адарнасе провел собрание и поручил Суле найти, восстановить и укрепит все сорок города мастеров кузнечных дел. «Память о мастеров кузнечного дела полностью исчезла» – добавил к приказу Адарнасе. Это означало, что приверженцы Тубал-Каина награжденные тайной мудростью, мастера кузнечного дела, были истреблены арабскими завоевателями.

Сула сын Сула понял смысл слов Адарнасе, для ослабления грузин, арабы штурмовали местопребывание мастеров кузнечного дела. Разрушили и повергли прах их обиталище, память о них сместили лица земли. Но у Сула была надежда на мастеров кузнечного дела «Наверно, чтобы избавиться от опасности, мастера кузнечного дела  спустились в глубоко землю. Выкопавшие пещеры, прилегшие к подножиям скал,  крепко спят» – думал Сула сын Сула, вышедший из башни Адарнасе   и шел к своей черной гнедой лошади, наряженной на хазарский обычай.

 

 

***

Бана

«Хочешь построить Государство, должен вдохнуть ему жизнь, должен в камне изваять дух и построить здесь, на этом поле» – сказал седоволосый старик Адарнасе и взял за руку. Старик совсем не выглядел ослабевшим, наоборот его железная рука смутила царя. Но царь не принадлежал самому себе, и старик повел его за собой. Наверное, было утро, перед ними растелилось небесно-голубое поле. Место было округлым, окруженное скалами, холмами, обросшими мхом  склонами. Но поле было огромное, плоское и круглое как щит.

– Здесь расцветет твой народ, здесь приобретет способность выслушать, послушают тебя, а ты с этого холма останешься вдоволь перед своим народом. Вот на тооом склоне построишь храм, на тооом склоне воздвигнешь свое слово, таааам…

– Старик, что с тобой? – переспросил Адарнасе старика, взирающего на что-то на горизонте.

– Адарнасе, они направляются, идут сюда, вечно они будут многочисленными, вечно они будут ненасытными, но ты будешь царём, ты должен их остановить, твоя сабля поднята.

– Кто направляется сюда, старик? – спрашивает Адарнасе, который чувствует почтение к этому седоволосому, как будто дряхлому, но крепкому как титан, старику.

– Они уже близко, но их мы должны встретить высеченным в камне душой, тогда мы будем стоять крепко, тогда мы выдержим все – с этими словами старика поднялся ветер, вокруг Адарнасе все закружило, но старик не отпускал его руки, поэтому он стоял и на него обрушились волны.

Все закружило, но вдруг на круглой как щит равнине, засверкал центр щита, загорелся как пламя, потом вырос огромный дуб и ветки дерева достигли до неба. Адарнасе как будто ослеп от чужого света, он оторопел, когда увидел, что дуб горел, и пламя поднималось до небес – «должны спасти дуб, должны спасти дуба», кричали вокруг него и бегали вокруг разгоревшегося великана. В это время седоволосый старик в белом одеянии взмахнул десницей и пошел дождь. Сверкнула молния, и купол храма вырос там, тааам, куда указывал старик. Храм представлял один большой купол и был великолепен.

В это время Адарнасе, полный впечатлениями сна, проснулся, мотнул головой, встал с постели и на двор бросил взгляд, «Как будто знакомо округлость пространство, где же я был или что это за знак? – пробормотал и на дверь стукнул трижды.   Местумре сунул голову в дверь, приветствовал бывшего на охоте царя грузин и стоявшим сзади дал знак – повара вошли стройными рядами. Поднесли Адарнасе вчерашнюю добычу, суп из мяса кабана и поджаренную голову кабана. Он не пожелал ни одно, ни другое, с презрением посмотрел на сконфуженных поваров и позвал сзади них стоявшего старшего рыбака с подносом жареных форелей.

Царь пожелал кларджетский форель золотистыми пятнами, потом отпил кларджетское вино и в сторону плодоводов обратил взгляд.

Глава ввел за собой плодоводов, наполнился комната охотничьей башни Адарнасе ароматом персика и яблока Тао и Спери. Поднесли царю гранатовый сок, он пригубил эту красную, чуть пенистую, сладкую жидкость. Губы стали кроваво-красными.  Адарнасе обмакнул палец в гранатовый сок и на деревянный стол начал рисовать то место, что он видел во сне.

– Царь у вас талант изобразить живопись и лица – местумре, стоявший сзади царского кресла, дерзнул сказать увлекшегося рисованием Адарнасе.

Улыбнулся царь грузин и сказал местумре – «должны построить храм, во сне выдел такое место, Тевдоре здесь я должен построить храм. Таким образом, вы узнаете это место.  Захватите этот столик и угадайте, как называется то место, где должны построить главный храм грузин»

 

***

Местумре с четвероногим столиком выскочили во двор и окликнул старшего охотника. Он тоже быстрыми и деловыми шагами пришел к местумре, выслушал и как подобает служащему у знатных особ прозорливому человеку, догадался обо всем.  Царь искал место для храма. Но надобно было найти это место.  Они должны были действовать, пока гранатного цвета линии не сошли с поверхности столика. Охотники сгрудились и начали смотреть на карту, изображенным гранатным соком, но так и ничего поняли.

Опечалился царь грузин, вдруг справился о Суле сын Сула Калмахели, но никто, ничего о витязе сказать не смог.

***

 

Ночь свободы

«Сейчас начнется чудо. Знаю из своего опыта, что так будет. Большинство матерей забудут, что они мамы  и большинство отцов забудут, что они папы. В женщине не будет никакой женственности, в мужчине – мужественности. Они  смешаются.  Они поступят так, что не будет ни в какое сравнение содомом и гоморром. Мы.  Честные разбойники  уклонимся от всего этого. Заснем в эту ночь, выставим блудниц, пусть идут, найдут мужчин более малодушных, чем мы и присоединятся к ним. Мы уснем спокойным сном, запомните обвяленный разбойник это уже не разбойник» – говорил Гариба и держал в руке чашу с вином. У стола сидели тринадцать разбойников, ждали присоединения еще нескольких. По законам разбойников только мужчины должны были сидеть у стола.

«Давайте призовем Бога.  Не будем гневить Бога, а то не будет нам спасение» – говорили разбойники и осенили себя крестом, пили до конца и ждали слово Гариба.

«Сейчас вспомним ангела-хранителя нашего братства, имя которого до конца еще неизвестно, но который охраняет нас, разбойников» – сказал Гариба, осушил чашу и грустным лицом направился в свой угол, где должен был уснуть на наскоро постланную кожу. Один безбородый, но смелый разбойник окликнул Гариба – «почему в комнате городской главы не предаёшься отдыху», на что старшина разбойников только посмотрел по-волчьи и сказал – «разве мужчина ляжет в комнате того свиньи?»

Через несколько минут разбойники повалились на свои места и предались такому сну, который честным труженикам дается после тяжелого труда. Только один, охранник по имени Курта присел у выходной двери господского дома. В руках держал калдын и собрался исполнить тот приказ Гариба, в котором говорилось – «мы не вмешиваемся, но если кто-нибудь осмелится войти, тотчас ему калдын и скатывание с лестницы».

«Охох свобода, пока невиданная, опять пришла..охохооо» – с наслаждением визжали горожане.  Один человек, который десять лет тому назад уже испытал устроенную отрядом Гариба свободную ночь, в поселке Саповнела, учил других, как они должны были поступить. Смутившиеся, но обнадёженные  горожане как телята слушали его.  Он говорил:

– Должны действовать быстро, а то при первых солнечных лучах кончится этот рай. Мы нищие и убогие вооружимся этими камнями и на первый раз ворвёмся в домах ростовщиков. Обратим в золу и поглотим их основу, лучше закопать сокровище, чем забрать.  Обративший в золу дом никто о спрятанном сокровище не справится.  Не знаю как вы, но женщин я забуду, ничего другого не хочу, хочу только разбогатеть.  Сокровище сейчас же должен раздобыть.

– Может лучше напасть на дом судьи, Гариба отпустил его жену, теперь её никто не защитит. Если муж пока еще жив, прикончим – говорил беззубый цинготный больной, у которого от жажды крови были взбешены глаза.

– Не надо так думать, поверь, ты не испытал кровь. Брат, ты еще курица. Как ты думаешь, ворвёшься к нему, и там никто тебя не встретит? Мелита блудница, наверно уже нашла опытного любовника, который заманит и снесет нам головы. Поэтому зарежем немощных, например, ворвёмся к одноглазому ростовщику Ося.  Сам он  цыплёнок и его жена еле ходит, ребенку десять лет.  Легко перебьём, если не даст деньги и драгоценности.

– Ося, Ося, правда, правда – крикнули другие, собравшийся в круг мошенники и вооруженные дубинками направились к дому Осия.

В это время одноглазый Ося, залез в подвал и пытался спрятать деньги. Его жена сидела в темноте и смотрела на отражение луны.  «Страна разорена, где посланные царем грузин защитники порядка» – думал Ося и сзади дома, в своем же дворе, предварительно вырытых пяти  ямах  зарывал медные и серебряные деньги. Его сын спал.  Мать смотрела на лицо сына и испуганная чувствовала приближение каких-то людей.

– Ося пришла смерть, э-хе-хе – вдруг завизжали налетчики.  На этот голос у наклонённого над ямой ростовщика на несколько минут захватило дыхание.

– Выходи Ося, должны осмотреть твой дом. Ты же знаешь, сегодня ночь свободы. Принеси деньги и вручи нам ростовщическую книгу – у двери послышался ропот и мычание.

– Откуда у меня деньги, убирайтесь, отвяжитесь от меня.  Вся семья болеем, откуда у меня деньги – как кошка мякнул ростовщик. Как раз эти слова вызвали разрушение засова большими гладкими камнями.

Дверь открылась, освобожденные Гарибой разбойники подскочили к ростовщику и несколько раз ударили дубинкой по голове. В это время проснулся ребенок. Женщина уже отчаянно кричала. Освобожденные разбойники остановились на несколько секунд, посмотрели на женщину и замахнули на неё дубинкой. Она тотчас умолкла, десятилетний мальчик пятился, облокотился на ручку второй двери. Старался, как то открыть заднюю дверь.

– Его тоже прикончим – сказал опытный разбойник и на мальчика навёл дубинку. В это время ребенок открыл заднюю дверь и смог выскользнуть из дома.

– Как змееныш сбежал бесшумно, вот потомок ростовщика. Ничего найдем, далеко не уедет – сказал опытный разбойник и побежал к вырытым ямам ростовщика.

Они нашли лежавшие в пяти мешках деньги, которые были приготовлены для засыпания.

– Сменим место, или зароем здесь? – спросил один разбойник. Сразу в ответ получил обух дубинки. Как видно, опытный разбойник, который все время твердил, что их много, увлек несколько человек и начал перебивать остальных. Несколько взмахов дубинки и от десяти остались четверо.  Мешков было всего пять.

– Сейчас поделим деньги между собой – сказал опытный разбойник и спустился по склону взвалившимся на спине  двумя мешками.

– Почему у него два мешка? – вскрикнул беззубый цинготный больной и побежал за опытным разбойником.  Настиг у берега реки и со спины так сильно ударил дубинкой, что на место опытного другой бы умер. Но опытный обернулся, больному цинготной дал ему пинка в зубах, потом ударил многосторонне дубинкой и бросил в реку. «А вот и три мешка серебряной монеты, сейчас я уже богат. Теперь надо деньги основательно спрятать» – промолвил опытный разбойник и через вантовый мост перебежал на противоположный берег реки. Было темно.

Вдруг из синеватых туч выглянула красноватая луна. Опытный посмотрел на луну и промолвил – «лучше отправится в Тбилиси, а то моя кровь прольётся на эти три вымученные мешка серебром, для собрания которого ростовщик отдал душу и голову».

Из города одновременно был слышен бой барабана, крики и гомон.  «Совсем одичала христианская нация» – подумал опытный и пустился путь  по направлению в  Тбилисский эмират.  Это дорога направлялась к саэриставо Клдекари. «Мешки для сыра, если спросят, скажу, что провонял сыр  и везу в Тбилиси» – напевал «опытный» и шагал быстро.

 

***

Заброшенные города мастеров железных дел

После вечернего совещания у царя грузин, Сула сын Сула решил спозаранку собрать своих преданных сопроводителей и пуститься в путь.  «Я обязан найти  сорок тайных высеченных в скале города, откуда не слышно ни звука, там, где молятся безмолвно, не поют и не смеются, где делается с искусством, применяя науку, отливают бронзу. Но если арабы оставили в живых кузнецов, должен их проникнуть верностью к царю грузин» – сказа Сула шурте Куталмишу, который сам себя установил главой вновь восстановленной крепости Калмахи.

– Хозяин знаешь о деяниях своих, но возьми меня собой, может, пригожусь – шурта от радости скорчил гримасу. Куталмиш так на Сулу  сын Сула  устремил огненный взгляд своих оливкового цвета глаз, что последний подумал, если не возьму собой,  от тоски умрет воспитатель и улыбнулся шурте.

– Да но, меня тревожит твой возраст, и еще думаю, что крепости Калмахи нужен умный предводитель – сказал Эристав-Эристави и посмотрел в глаза шурте, несмотря на свой возраст, бодрый, как старый холостяк.

– Хозяин, крепость ничто не побеспокоит.  Пока не появятся сами арабы, никто из наших соседей не отважится разбить лагерь или окружить крепость. Если арабы заставят, то наши соседи правители и им помогающие арабы молниеносно подступят, и никак не сумеем удержать крепость. Поэтому оставаться здесь нет никакого смысла.  Ипполит в  моем отсутствии будет охранять крепость. А если меня возьмёшь с собой, то я тебе очень  пригожусь во время поиска мастеров железных дел, замурованных в глубинах скал.

Сула сын Сула убедился, что шурта ни в коем случае не останется в крепости Калмахи. Сам он тоже верил в военной образованности Ипполита кападокийца или Ипполита месхи. Поэтому на убедительное заявление Куталмиша, что крепость никто не возьмёт, дал согласие и о подготовке к походу отдал распоряжение.

 

***

Тухариси

Крепость Калмахи находилась между Панаскерти и Таоскари, наверху был Артанужи. Шедший в Артанужи путник путешествовал между неприступными скалами. Именно туда взяли курс, шли примерно до полудня, потом остановились. Шурта поднял руку и Сула сын Сула взглянул на него. Шурта соскочил с коня и начал карабкаться по скале. Сула с улыбкой смотрел на скалолазание и гибкость воспитателя. В конце сам тоже соскочил с коня и последовал за шуртой. В это время шурта оказался на вершине одной из скал и из мешка достал шлем.

– Куталмич, зачем захватил собой тяжелый византийский шлем? К тому же старый и вышедший из употребления, почему нашим кузнецам не подкинул лом времен Геракла? Может быть, кузнецы из него, выковали бы что-нибудь новое – спросил Калмахел-Чорчанели.

– Хозяин, вам не пригодится этот шлем.  Я  его основательно подготовил, в конце продырявил и дал форму воронки. Но мне это изобретение не нужно для переливания вина, этим я хочу послушать скалы. Вот так – сказал шурта и шлем формы воронки приложил к скале и начал слушать.

– Что-нибудь слышно? – Сула спокойно ждал ответ.

– Пока ничего – Куталмиш сказал неохотно, и они продолжили путь.

 

***

На шестой день, когда, смотря на шурту, отряд переутомился больше, чем слоняясь на скалах, шурта приложил византийский шлем на одну из скал и потом призвал к себе Сула сын Сула.

– Ну что, преданный апологет Ахура Мазды? – спросил Эристав-Эристави и уставился лежащего на отвесной скале  шурту.

 

– Слышится звук, послушайте сами – шурта сказал шепотом и воспитаннику подал шлем.

«На самом деле, слышен какой-то звук. Что это может быть, помню, такой звук был при выплавке олова» – подумал Сула сын Сула и подмигнул шурте.

-Мой хозяин, я тоже глубоко обучен в металлургии, если это звуки накаливание печи при выплавке олова, тогда через несколько часов, при охлаждении печи, молоток должен издать такой звук – сказал шурта и издал похожий на мычание звук.

– Может быть кузнецы, которые тайно живут и работают в глубине этой скалы. Но как туда войти, где вход, мы это поискать должны.

– Ниоткуда не зайти, но должен же дым выйти  откуда-нибудь.  Мастера железных дел  не скроет же дым? – шептал шурта и свой шлем прилаживал на разные уголки скалы, потом прилаживал ухо и сразу в адрес Сула шептал какие-то фразы.

– Не понимаю, почему разговариваешь на персидском языке? –  Эристави еле сдерживал смех, но шурта ползал на выступах скалы и чтобы прочесть что-то,  плевком очищал нацарапанные символы.

– Отпусти отряд, для чего они тебе.  Здесь везде ходьба по скалам. Мы долго не спустимся на равнину. Царапинами на скалах и тайными буквами должны проложить дорогу, ничего нам делать на равнине. Хозяин прикажи своему отряду, пусть вернутся в крепость Калмахи. Поверь, от них нам больше ничего не нужно – говорил это шурта отчаянным голосом, но в то же время глазами полными сильнейшей любовью  к хозяину.

– Куталмиш, может тебе плохо? – недоверчиво спросил Сула, и взглянул в лицо побледневшему шурте. В его сердце зажглись искры страха, «Нет, только не смерть Куталмиша», промелькнула у него мысль и присел рядом с ним.

«Мой Сула, мне хорошо, но как будто у меня замерло сердце, такое я хочу тебе сказать – сказал Куталмиш и на Сулу посмотрел как умирающая собака.

– Что это, мой преданный воспитатель? – Вдруг у Эристава бесстрашное сердце наполнился необычным волнением.

– Отпусти домой отряд и послушай – сказал шурта и уставился на царапины, на нескольких плюнул много раз, потом начал очищать и в конце до блеска начистил царапины.  Перед Сулой начали выявляться персидские слова.

– Освободил отряд, что сейчас скажешь Куталмиш? – сказал Сула и начал разглядывать надписи обнаруженные шуртой.

– Знаешь Эристав-Эристави, что написано на вершине этой скалы?

– Почему-то ты не научил меня персидскому языку – смеялся Калмахели.

– Вопрос в том, как я не разучился писать на персидском языке, а не почему вас не научил  – улыбнулся шурта и засверкал зубами цвета слоновой кости.

– Скажи ты кто шурта перс, араб или индиец – Сула задумал развеселить своего воспитателя.

– Я перс, воспитали меня арабы и вышколили в Индии, но вновь рожденный с помощью грузин, и поэтому я тоже грузин – спокойно произнёс шурта и нащупал грудь.

– Я не должен был тебя поднять на такую высоту. Сейчас же спустимся вниз – Сула нагнулся, чтобы поднять шурту, но в это время заговорил сам Куталмиш.

– Наоборот, хозяин, если сейчас я прав, то еще выше мне придется подняться.

– Что происходит шурта, почему говоришь со мной двусмысленно. Скажи прямо, кто ты и что должен сообщить.

– Сула сын Сула, я обнаружил сокровище, двести лет тому назад зарытое персидским шахиншахом Бахрам Чубином  в Картли, то есть в Месхетии – закричал шурта, рукой сильно сжал грудь и упал ничком, скорчился от боли и потерял сознание.

– Если ты принадлежишь ему, то станешь нашим – будто бредил, промолвил шурта.

– Кому принадлежишь, Что говоришь Куталмиш? Давай накапаю вино в рот.

– Никакое вино, воспитанник Ахура Мазде не нужно вино – скорчился шурта.

– Кому ты принадлежишь? Что ты сказал?

– Великий Бахрам Чубин был полководцем персидского шаха.  Он римлян победил на территории Картли, собрал много сокровищ, где-то зарыл.  Потом вернулся в Персию, свергнул шаха, сел на его место. Но его тоже свергли с трона, и где-то умер проклятый, но мой Сула не смогли они найти сокровище этого великого полководца и шахиншаха.

– Если принадлежишь ему, значит ты наш? Думаешь, разговариваешь с сокровищем? – Сула с улыбкой спрашивал своего старого шурту.

– Сынок, ты  должен разговаривать с сокровищем. Если здесь зарыто золото или другие богатство, то тогда оно любит услышать голос, и может вправду окровавленное сокровище Бахрам Чубина    сообщит свое местонахождение.

– Сокровище, закапанное Бахрам Чубином, если принадлежишь ему – стан нашим – вскрикнул развеселившийся Сула сын Сула и начал растирать своему шурте виски.

– Мы находимся очень высоко.   Такую высоту не выдержит мое сердце.  Как видно постарел, Сула, спустимся вниз.  Если выживу, помогу найти сокровище. Здесь, впервую очередь, построим крепость. Ты, мой правитель, и я назовем крепость «Ту-хар-иси» – шептал шурта.

Сула сын Сула державший воспитателя в руках, медленно и плавно, без тряски, свел по ступенькам тропинки скалы и заботился как о ребенке.

 

***

Ту–хар-иси

Сула сын Сула у царя грузин Адарнасе выпросил неприступную скалу. Царь пожаловал ему скалу.

– Как назовём эту скалу – спросил мцералтухуцеси царство грузин и замешкался.

– Назовем «Ту-хар-иси» – сказал, разделяя слова на слоги, с сияющими газами Калмахели.

Из окна был виден ястреб, который описывал полукруг и готовился к атаке.

– Время охоты, Калмахели – сказал царь, облеченный в домашнее одеяние и снял со стены лук из тисового дерева.

– Хозяин настало время большой охоты – ответил Сула сын Сула и бросил взгляд разложенную на столе карту.

Тбилисский эмират виднелся как красное-раскаленное сердце, налево, как вал, вставший  над Тбилиси,  царство Абхаз, которое стремится перейти по эту сторону Лихи.  Направо движется царство кахетии. Саэриставо Липарита нацелило свое копь в сердце эмирата.  Вдруг познал это Сула Калмахели и   уловил взгляд царя Адарнасе.

– Догадался? Должны Тбилиси отвоевать у арабов, впереди нас ждет еще много сражений – сказал царь.

– Мы или Липарит заберет ключ Тбилиси, нельзя бездействовать – Сула сын Сула посмотрел на Багратиона.

– Говорят, скала, которую ты выпросил неприступна.  Итак, там возведешь прочную крепость с пятью башнями, такую чтоб сто воинов остановили сто тысячное войско.

– Возведу крепость, хозяин – сказал напоследок Калмахели и вышел из дарбази.

 

***

 

Той же весной

Месхи окружили неприступную скалу, именованную «Ту-хар-иси» и начали строительство. Возили сырцовый кирпич и кирпич, там же добывали и обрабатывали камень, отливали оловянные и железные вешалки, ковали гвозди и к вершине  с помощью ослов везли продовольствие.

У подножия горы поставили два шатра.  В одном шатре жил Куталмиш, а во втором – Сула сын Сула Калмахели. Шурта таскал за собой старые персидские книги.  Куталмиш сидел на паланкин и с помощью дворцовых стражников ходил вокруг скалы. Сула Калмахели верхом на осле сопровождал процессию и внимательно слушал от старости одряхлевшего воспитателя.

В последние дни у шурти пропал голос, говорил что-то шепеляво. В словах часто путал арабский и ещё один неизвестный язык, что называл йеменским. Это мой родной язык и стоя у портала смерти, возвращаюсь к нему – говорил Куталмиш, пожелтели когда-то сверкающие, ослепительно белые роговые оболочки. С течением времени почернели его щеки и искривились губы.

– Сула я должен хорошо подумать, но голова не слушается, должен разгадать замысел Бахрам Чубина, но затуманен мой рассудок – прошепелявил однажды шурта и соком выжатого лимона смазал губы.

– Воспитатель не думай о плохом, обязательно выздоровеешь – ответил Сула и с любовью посмотрел на Куталмиша.

– Пусть никогда так не постареем, чтоб дотронутся до нас, не захочет африканский лев, так абиссинские и  йеменские рыбаки говорят друг другу.  Мой отец, его отец были рыбаками, никто, воспитанник,  не прожил до моего возраста. Когда меня отправляли в школу Ахура Мазды, все попрощались. Знали, что стану большим человеком, но кто знал тогда, что свою жизнь я пожертвую служению грузинам. На том берегу, где я вырос, каждый день рыбаки наблюдали восход и закат солнца, этим наслаждались.  Если дома жены рыбаков встречали ласковыми словами, то это они  принимали как честь и божественную колыбельную.  А вы, грузины не получаете удовольствие от того, что дарит вам Бог, поэтому много бед наваливаете на себе.

Сула сын Сула в недоумении смотрел на Куталмиша. Неопытному человеку его слова казались бы бредом, но Калмахели чувствовал, что Куталмиш не бредил и что-то важное говорил своему хозяину. Сула молча посмотрел на почерневшее от волнения лицо шурта.

– Грузины избегайте своего Бога. Хозяин, я открыл вам свое сердце. Сейчас мы так близко к открытию местонахождение сокровища Бахрам Чубина, как Ганнибал у заставы Рима. Но думаю я о том, что если  обнаружим сокровище, не станет ли оно поводом для кровопролития и междоусобицы? Мне, Ахура Мазда велел делать только добрые дела. Воспитанник, если сейчас, при последнем вздохе, я буду содействовать междоусобице, разве это с моей стороны не будут богохульство над моим Богом и вашим Богом?

– Никто не знает! – промолвил Калмахели и с состраданием посмотрел на шурту.

– Никто не знает? Здесь, в этих скалах, захоронено сокровище трёх царств. Барах Чубин был высшим жрецом Ахура Мазды и мой воспитанник, мне, его рабу не суждено открыть еще одну тайну – шепелявил Куталмиш.

В это время поднявшая пыль возвестил сидевшему на паланкин старику и его сопровождающих, что к ним мчится раб.

– Скажи, что узнал –  приказал молниеносно Калмахели перед ним коленопреклонённому скалолазу, который на вершине сопровождал строителей и по заданию шурта лазил в расщелинах скалы.

– Правитель и старейший каменщик, хочу сообщить, что скалолазы и каменщики разломали глыбу, которая закрывала вход в скалу и знаете что обнаружили? – скалолаз не мог сдержать себя от радости.

– Сообщи, что нашли – вдруг резко произнёс шурта и привстал с паланкина.

– Нашли железную руду.  Вся расщелина покрыта лестницами, обработанными  мастерами железных дел. У основания находится огромная железная руда, со своей кадильницей и литейной для железа. Разбросаны инструменты и кое-где замечаются могилы.  Как видно арабы напали на мастеров железных дел, забросали зажигательными стрелами и подожгли местопребывание мастеров железных дел. Потом разрушили выход из руды и чтобы закрыть идущую к ней дорогу, обрушили огромный массив скалы.

– Напали на след города мастеров железных дел? Вот тебе награда! – сказал Калмахели и пожаловал скалолазу отчеканенную Адарнасем серебряная монету, грузинский «тетри».

Когда скалолаз скрылся из виду, шурта промолвил: «удивляюсь, что в этой скале спрятал Бахрам Чубин, золото или железо?»

 

***

– Мой воспитанник, когда умру, похороните меня на вершине скалы. Скажи всем, что я бил рабом Христа.  Его мудрость спас меня. Нет у меня потомства.  Моим будешь ты и твои дети. Не смогу я встретится с моим бедным хозяином Лаклаки. Слава его душе.  Не думаю, что жив твой дядя Лаклаки. Наверно, твой второй дядя великий правитель Бешкен Джакели жив. Отыщи обязательно.  У тебя есть двоюродные братья, приблизь их к себе. Мой воспитанник, хочу еще сказать тебе – говорил шурта и смачивал губы соком укропа – вспомни степь Карапчая, в Хазарии у тебя подрастает сын.

– Я не смог отправится в Карапчай. Горе мне, мой Куталмиш, не умирай.  Давай  вместе навестим хазар и отыщем моего Иоанна – горькими слезами плакал Сула сын Сула Калмахели и дрожавшего от лихорадки воспитателя прижал к груди.

– Теперь его не именуют Иоанном. Сула, этим именем ты не найдешь своего сына, послушай и потом поплачь – говорил ослабевшим голосом шурта Куталмиш. Глаза потухли, роговицы приняли сероватый цвет, поблекли губы, и нос некрасиво был выдвинут вперед.

– Что говоришь Куталмиш? Без тебя я ни к чему не гожусь, ты же знаешь? Героя Бозорка тоже не смог предать своей земле, не смог отыскать могилу своего отца, великого Сула. Не нашел след моей святой матери. Может где-то встретил её кости, но наступил ногой и не узнал. Не смог построить крепость Чорчани, потерял дядьёв и двоюродных братьев. Свою жену, хазарскую девушку оставил в Карапчае и о не один раз  ней не справился. Потерял своего сына Иоанна, не знаю, жив он или мертв. Если завтра воин хазар преградит мне дорогу, должен подумать, не мой ли он сын и подставить ему грудь. Хожу как бесплодный, как будто я не женат, все время думаю о тех, кого я оставил.  Мой шурта, ты меня воспитал и превратил в мужчину. Помнишь, как ты ухаживал за мной в плену у арабов, как при выходе из Тбилиси кормил и поил.  Отец мой и воспитатель Куталмиш, если меня там не убили арабы, потом хазары, потом славяне, абхазы и месхи все это твоя заслуга – негодно и некрасиво плакал Сула сын Сула Калмахели. Шурта  затайвшись слушал его слова и кивал головой: шурта Куталмиш тоже плакал. Уже никто не мог сказать, это были слезы прощания с этим миром, или благодарность за бросавшие в дрожь слова воспитанника.

– И в заключении, сын мой хочу сказать тебе, что хазары твоего сына назвали Бозорком, отыщи его этим именем. Так как ты не появился, воины степи Карапчая воспитали его именем деда. Что ждало твою жену, скажу тебе сынок, её наверно выдали замуж за одного из племянников Бозорка. Запомни сынок, сегодня у тебя никого нет.  Тебе, как потомку Гиоргия Чорчанели, знатные месхетии желают смерти.  Постарайся найти близких и собрать вокруг себя. А сейчас воспитанник, послушай внимательно, похорони, когда умру, через год приди на мою могилу и расскажи о своих делах.    Может быть, в тот час Ахура Мазда на секунду вернет меня к тебе, чтобы открыть тебе тайну сокровища Бахрам Чубина. Кончено, я иду к Христу – с этими словами скончался Куталмиш.

 

***

Царь Адарнасе и ночное сияние.

Царя, шедшего на охоту, застигла ночь.  Царю грузин, его сопровождающие, на окруженной холмами равнине, спешно поставили шатер багряного цвета.  Вокруг шатра, с четырёх сторон, расположился отряд великана Теодора Самдзивари. Царь вызвал к себе Теодора, выделявшегося из 28 витязей, и в шатре  приготовил дарованный персами шахматный стол. Царь и Теодор выпивали кларджетское красное вино, к тому же учил шахматной игре.

– Ход слона хорош, идет на прорыв, но все время нуждается в защите, поэтому у меня ничего не получается против вашего военного искусства – ворчал великан Теодор и с сожалением смотрел на убитого слона.

– В битве ты тоже, Теодор атакуешь как Слон, но там не думаешь, ты защищён или нет  – улыбался царь.

– Спасибо, царь я проиграл – сказал в заключении Теодор и царю Адарнаса низко поклонился.

– Успокойся Самдзивари и завтра научу тебя арабской защите – смеялся победитель.

– Что за дела, везде нападают арабы? – горланил великан Теодор и покидал шатер, как вдруг обернулся и на царя посмотрел изумленным лицом.

– Что стобой Теодор, может, поиграем еще?

– Царь, вижу я сияние в пойме, вокруг тьма-тьмущая. Но в пойме что-то сверкает, заметил белый столб – у Самдзивара покраснели щеки.

– Где? Сейчас же едем – сказал бесстрашный царь Адарнасе.

– Царь, а может не стоит приблизиться к пойме – говорил Самдзивари.

– Пошли, только без сопровождения отряда – строго сказал царь и выскочил с шатра. Вдруг он оцепенел от удивления.

В широкой пойме, где царила темная ночь, на одном месте  стояло свечение, похожее на форму вытянутой из земли руки.  Царь  опустился на колено, спешно произнёс молитву Ефрем Асура  и вместе с Теодором направился в сторону того место.

Колючие заросли изрезали ему колени и голени. Одно время застряли в зарослях колючих кустарников, но они как завороженные смотрели на свечение, которое меняло форму, иногда была похожа на руку, а иногда на купол храма.

Когда, наконец, размахивая и прочищая саблями, выбрались из зарослей колючих кустарников, но чтобы подняться на тот холм, где все еще стояло притухшее свечение, они не смогли сделать ни  шагу. Адарнасе с удивлением смотрел на свои окоченелые колени, которые ему не слушались.  Теодор отчаянным лицом, водрузился как слон. Свечение приняло форму купола. Они хотели повернуться, но не смогли. Ждали рассвет.  Первые лучи солнца, как будто освободил их от испытания.  Царь и Самдзивари возвращались назад.

Когда оторопевший царь добрался до лагеря, понял, что все крепко спали. Грянул Тевдоре «вставайте», собрал лагерь, отряд из сорока воинов спешно построился. Тевдоре собрался стегнуть кнутом тех, которые так дерзко оставили пост, но Адарнасе остановил его и сказал, чтобы на это необычное место срочно пригласили епископа царства грузин и иеромонахов.

Тевдоре помчался в Артанужи. На второй день епископ грузин с большой свитой пожаловал к царю, в его охотничий шатер. Адарнасе преклонился перед епископом  и все рассказал.

– Святой отец, надеюсь, сегодня тоже увидеть это необыкновенное свечение – говорил Адарнасе и своему духовному отцу глядел в глаза.

– Сомнительно сегодня увидеть то, о чем уже оповестили тебя, царя – сказал католикос.

– Так о чем я, ваш царь должен быть оповещён – спросил Адарнасе.

– Только то, что сам пожелал. Помнишь, когда на столе нарисовал гранатовым соком место, которое искал для храма? Неужели ничто тебе, сын не знакомо?

Изумился царь грузин Адарнасе. С детства он был обучен рисованию, поэтому он по-другому, как художник смотрел на окрестность. Вдруг выскочил из своего шатра, оставил католикоса, вскочил на неосёдланного коня и поскакал. Вокруг холмы и склоны обежал на коне, а потом пешком, только не решился взойти там, где в ту ночь стояло сияние.

Обернулся, опять прискакал, поцеловал католикосу плечо и руку, потом выпрямился, взглянул на святых отцов, прямо в глаза посмотрел великану Тевдоре Самдзивари и сказал:

– Вот это место, место для души. Здесь, в этой пойме должны построить Храм всея Грузии, превосходивший всех греческих церковных сооружений, саму Айя-София. Вот место собрания грузин, место вознесения души и терпения тела.

– Как называется это место? – среди святых отцов послышался голос.

– Название места банак – сказал один охотник. Услышав это, отцы переглянулись, и взор устремили на царя

– За словом будет дело – сказал Адарнасе и все для литании направились в сторону холма, где царь увидел сияние.

 

***

Пригласили святого человека Квирике Банели, который в пустыне провел двадцать восемь лет. Назначили его руководителем строительства и для хозяйственного назначения дали ему две тысяча двора. Сам царь утвердил размер и высоту храма Бана. Адарнасе выбрал округлость, как форму и одну величайшую венец.  «Всеобъемлющий  купол, как венец царства грузин» – сказал царь. Для составления конечного плана,  Квирике Банели много дней провел вместе с архитектором и в конце на заседании царского совета обсудили значимость нового храма.

– Отец наш, Квирике, хочу, чтобы храм имел двадцать восемь граней, подобно тем витязям, которых я, ваш царь собрал вокруг себя.  Герои – это превосходство грузин. Каждый из них служит царству Грузин. При построении этого величайшего храма труд каждого из них очень помогает: Сулой сын Сула Калмахели обнаруженная на скале тухариси железная руда, на этом месте, великаном Тевдоре обнаруженная ночное сияние, высвобожденная крепость от византийцев Гиоргием Артанужели, разгром цанаров Багратом Копасдзе, взятие крепости Херки Иоанем Шавтели, высвобождение Таоскари Адамом Багратисдзе и кто сосчитает их героические дела.  Поэтому прошу, чтобы увековечить честь этих герое, форму храма разделите на 28 ниш.

– пошучу перед вами, думал, захотели из-за моего двадцати восьми летнего исчезновения вделать столько граней на окружности храма – улыбнулся Квирике Банели.

Все засмеялись.  Духовные отцы посмотрели с улыбкой на царя, стоявшие вокруг него витязи наполнились гордостью, так как в этом главном для царства храме, их дела навечно будет сохранено и передано потомкам.

– Каждый витязь-рыцарь, собственном нише храма, положит равного себе камень – твой черед, великан Тевдоре, сломай скалу и принеси то, что приличествует тебе – приказал царь Тевдоре Самдзивари.

– Царь, наш собрат, Сула сын Сула, который сейчас строит крепость Тухариси и расширяет железную руду – наверно принадлежавшему ему нише бросит железный камень? – спросили витязи.

– Железный или золотой? – вдруг грозным выражением лица сказал царь и обернулся в сторону витязей.

Все с удивлением заметили, что при упоминании золота царь Адарнасе внезапно побледнел, но быстро покорил в себе необычную страсть и внимание перевел на Квирике Банели, который возился с чертежами храма.

***

Храм Бана, как сферическое пространство.

 

Первый этаж храма Бана был двадцать восьмигранный.  Грандиозное высокое строение тетрахона окружал двадцати восьмигранный наружный вход диаметром в сорок метров.  Поражала воздвигнутая в середине купола цилиндрическая горловина.  Между рукавами тетрахона помещались под купольные опорки – пилоны, оказывая успокаивающее действие на зрителей своей гармонией и совершенством. Византийцы не могли оторвать взгляд с опорок, расположенных в три яруса (патронников). Напротив царской стены все четыре части фундамента создавали одну целую сферическую форму.

Вся высота храма Бана достигала сорока метров. Архитектурные детали храма были осуществлены Квирике Банели и самим Адарнерсом. Высокохудожественностью выделялись округлые колонны, помещенные в рёбрах самого сооружения, головки которых были соединены так называемыми волютами, направленных вдоль периметра декоративного свода. Под ними изумляли узоры в форме растений.

Само строение представляло собой оконечность и саму церковь с четырьмя молельнями, которые были пристроены на углах так, что части между церковью и оконечностью можно было использовать как приход. Всё это представляло сверху округлый покрытый вход.

Сама лодка церкви соединялась с наружным входом непосредственно концами креста. Свод лодки так упирался в колонны, как младенец к Матери Богородице.

Окружные входящие стены смешивались с упирающимися в свод необъятными колоннами, таким образом, непосредственно терялись в церкви истинным искусством гармонии. Весь христианский мир, но не только христиане, но и Аравия и Иран стремились настичь искусство Квирике Банели.

В храме Бана каждая деталь, камень, камешек, глыбы, колонна или арка и свод, само пространство и им созданная гармония – выполняли роль опоры грандиозного купола. Храм был сферический – само сферическое пространство, направленное к небосводу и готовое испепелиться в вере.

Царь грузин Адарнасе стоял и смотрел на своё создание, его сердце и всё вокруг полонил храм. Царь чувствовал ревностный взгляд, пришедших в гости, византийских патрициев, но уже ни о чем не думал кроме потусторонней святости и света.

 

 

 

 

 

***

 

 

 

 

Тбилисский корди («вор в законе»)

«Опытный» уже долгое время жил в Тбилисском эмирате. Пять лет тому назад он сумел робко войти в тяжелые, окованные железом ворота и купить землянку. Молниеносно закопал все три мешка с серебром и вышел посмотреть на солнце. Что он мог сделать, кроме-что  блаженствовать?  Но нет, пока не время блаженствовать.  Он же новая птица, севший на этой блестящей городской башне.   Кто знает, понравится он кому-нибудь или нет. Нет, показать сокровище это равноценно смерти.  Заняться торговлей? Наверно, лучше  промышлять мелким ростовщичеством, и постепенно дойти до желаемой цели.

Так «опытный» начал ростовщичество. Назвался Вигиндрой. Вошел в цех и скоро еще больше разбогател. Богатство вызывает высокомерие. Зазнался Вигиндара, начал преследовать одну красивую женщину, по имени Марта. Женщина была воплощением красоты, её мужа убыли арабы. У женщины был один сын, по имени Кутлу. «Возьму его в подмастерье, сделаю так, чтоб допустил ошибку, а потом овладею матерью» – подумал «опытный» и подарил мальчику мелкие деньги, подрезал ему клок волос и дал одно легкое задание.  Юный Кутлу оказался проворным и смышлёным юношей. Одну неделю бегал за Вигиндарой и по его заданию многим старикам и беззубым для покрытия роста отнял последние гроши. Озлобился часть города – Кала.  «Марта, уведи твоего сына от ростовщика Вигиндара,  а то обе погибните от гнева соседей» – дали услышать женщине, которая опешила, стукнула Кутлу по голове один два раза и сама пошла, поговорить к ростовщику.

Августовская жара, как огненные стрелы хазар, уничтожала голодных жителей, живших вокруг разбросанных лачугах ганжискара, большой и стойкой башни  старого города.  У них для пропитания   кроме реки не было другого средства.  А река, разветвленная на две части, разделенная на острова, плавно текла между скал и склон гор, как в давильне выжатый виноградный сок. Тянулась серебристо у дворца Эмира и башни для наблюдения за звездами и потом, между переплетенными бревнами, продолжала свой путь по направлению  исконно Албанскому Христианскому царству.  Но уже не было ни Албании, и река тоже не текла, как выжитый виноградный сок, там, куда смотрели городские мальчики, господствовали Адарбадагани и страна Ширван шаха.  Здесь был Тбилисский Эмират, но эмир уже совсем огрузинился и чтоб снискать расположения горожан, в предместье Дигоми строил свою уже седьмую христианскую церковь.

Триалетский хребет глядел сверху на город, испуганные жители Тбилиси, те у которых были большие караваны и прилавки,  полагали, что там царь грузин.  Нашему ростовщику Вигиндаре  было безразлично, окружит этот эгоистический город огнедышащий царь Иверии или опять двинется багдадский халифа и своими сидящими в железе бахадурами и лучниками, снова подчинит арабскому владычеству.

Вигиндара, удивительное имя для его изголодавшихся глаз, сломанного, чтоб вернуть рост, во время драки носа, сломанных зубов и рыжеватым волосам и ресницам. Да, именно перед этим «храбрецом» предстала прекрасная Марта и застенчиво поздоровалась:

– Здраствуйте, господин Вигиндара, я Марта, у вас приступил к работе мой единственный сын Кутлу, не так ли?

Именем Вигиндару звали редко, поэтому он не захотел выяснить, почему прекрасная Марта была так вежлива и встал.

– Мир тебе женщина, значит Кутлу твой сын? Отличный работник.  Заходите в дом, угощу арабским чудом, которое называется вареньем, разве когда-нибудь пробовали?

Вигиндара взял за руку Марту и ввел в дом, который уже представлял возведенную над лачугой каменную башню.

– Это ваша ода? Говорят вы живете в лачуге – засмеялась Марта.

– Царица я жил в оде, но теперь видите,  облегченно вздохнул. Садитесь, на том ковре, здесь полно персидскими подушками, прислонитесь и отдохните, а я вам подам грузинский хлеб и арабское варенье, вы, наверное, пьете вино.  Для женитьбы  я еще не нашел время, жду прекрасную, как вы женщину. Но в соседстве живут только беззубые бабы, а меня выше ворот харпуха, все еще не пускают. Пока не построю дворец,  эмир города не даёт право деятельности и входа в город. Дескать ,вы простонародье – ухмыльнулся «опытный» и женщине приятно прилегшей на подушках вдруг подал горячий лаваши и варенье, налитое на блюдце.

Варенье было новшество, привезенное из Багдада в Тбилиси.  Только главы города угощались вареньем.  Женщина покорилась жеманству Вигиндари. Попробовав первые капли красного сока, она залилась звонким смехом, глазами поблагодарила ростовщика и еще глубже помакала горячим лавашем в красной массе.

 

***

Кутлу во время рыбалки

 

– Говорят, вчера ты подрался??? Ха ха ха!!! Балиндара ударил головой! Правда? Хихикал Шергил и готовился закинуть рыболовную сеть.

– Нет – строго процедил сквозь зубы Кутлу и посмотрел на Шергила светлыми глазами. Шегрил уже стоял до пояса в волнах кури и кругообразно двигался, чтобы не запугать косяк рыб.  Хотел сетью подкрасться так, как бабочка распустившемуся бутону.

Окрестность посапывало тихо, кура текла плавно и упорно. Мтацминда была окутана в зелёный цвет, и шумела вокруг поселения святого Давида.  Краски этой горы и чуть назад золотистый цвет полей пленил своей красотой, и куда ни  устремив взор, со всех сторон привлекали окрестности Тбилиси.   Но ни этот челове, ни Кутлу, ни хоть опытный Шергил не заметили бородатого мужчину, одетого в черную одежду, сидевшего на плоской кровле своего дома и глядевшего на Куру. В конце Кутлу заметил пристальный взгляд незнакомца и спросил у Шергила:

– Кто он, одетый в черное, который сверху смотрит на нас?

-, Это Тбилисский корди – Гариба, вне закона разбирающий дела, смотрит сверху на нас, видишь? Перед его взором не обманешь и как Балиндара не побьёшь некого!!! Ха ха ха – ржал Шергил и в волнах кури расстилал сеть.

– Ну и что? Он и на Балиндара смотрит, пусть призовет ум – промолвил Кутлу и вошел в воду, будто хотел помочь Шергилу, но в действительности для освежения. Вдруг ушиб голень, наверное поставил ногу на скользкий камень. Чуть было не вскричал, но в ту же секунду скорчился от боли и взглянул на ногу…

Кровь как струя текла из ноги, вода окрашивался в пунцовый цвет. Кутлу молча смотрел на кровь и думал, что может, ужалила змея или может бес изодрал ногу.

– Что с тобой пацан? Почему не помогаешь??? Чего же ты смотришь? Может, нашел золото?

– Шергил, не зови меня больше пацаном, запомни, не прощу – Кутлу, разгоряченный от боли, покричал Шергилу, который в одной руке держал сетку и вторым, чтобы услышать голос Шергила, согнул мочку уха.

– Чтооо кричишь, рыбу мне не распугай, иди сюда и возьми за руку сеть –  хмурым лицом эти слова у Шергили, как получились приказ.

– Не зови меня пацаном, Шергил, не зови, слышишь, а то – Кутлу извивался из-за боли и смотрел на Шергила.

– Что перепрыгнул на сабле или что, ублюдок, ты разорвал сеть? – Шергил мрачно двигался к нему. Кутлу встал так, чтоб удержать хлынувший оползень и потом самому перейти в наступление.

Внезапно Шергил подскочил к Кутлу и закатил ему такую пощечину, что Кутлу вдруг смешался, помутилось в глазах, и запрокинулся назад.  Сейчас Шергил дал «нечестный прием», Тбилисский пинок  Кутлу со стоном упал в отмели, упал ничком на камни.  Ему в ногу опять что-то вонзился.

Но Шергил двигался к нему.

Кутлу за спиной в воде пошарил руками, Шергил против юноши готовил последний удар.  Вдруг шаря в воде, он наткнулся на что-то крепкое и тяжелое.  Как будто это было массивное длинное железное тело с рукояткой…

«может сабля?…Подожди, отомщу тебе Шергил»… – вдруг промолвил Кутлу, взглянул на Шегрила готовяшемуся к еще одному «угнетающему» удару и вскрикнул:

– Шергил, ты сам ублюдок, уйди, а то ты еще пожалеешь о моей расколотой голове!

– Что? Ты впрямь ублюдок, что себе позволяешь, можешь, распетушился от того, что ростовщик Вигиндара стал отцом и любовником твоей матери – у Шергила обида стиснула грудь и всей силой ударил пинком приготовившегося встать Кутлу. Но вдруг откуда-то, Кутлу, из камней журчавших волн Кури, поднял руку и какой-то блестящий предметом замахнулся перед ним нагнувшемуся Шегрилу. Предмет попал ему в голову.

Шергил застыл на месте, потом пошатнулся и упал ничком на собственноручно приготовленную рыбаловную сеть. Кура накрила лицо Шергила, из-за воды были видны только его руки. Когда у него ноги начали трясти и дрожать, тогда Кутлу дотянулся до ног Шергила и начал вытаскивать его из воды.  Но он вдруг посмотрел на то, что держал в руках и так замер, что забил и Шергила и дрожание его ног.

– Это что? – громко спросил Кутлу и боевое оружие крепко сжал в кулак…

– Это персидский военный жезл, отдай, и быстро вытащим Шергила! – позади Кутлу послышался приказ. Он обернулся и заметил выряженного в черном корди Гариба.

Кутлу держал необичное оружие. Сирота внезапно становится  сильным и сейчас Кутлу не собирался сдаваться. Подумал, замахнусь на него, как будто замахнулся, но корди невиданной скоростью отнял у него жезл,  швырнул на землю и на грудь Кутлу встал ногами.

Из района Кала бежали люди.  Цеховой староста что-то гневно кричал корди, но он стоял стойко и подзывал людей, чтобы из воды вытащить Шергила. Мартиа первым бросился к корди и полуживого Шергила вытащил из воды. Рыбака положили рядом Кутлу и его стошнило проглоченной водой. У Шергила на затылке была рана.  Если бы пришли арабские лучники, тогда Кутлу не избежать ареста и пытки. Он лежал и в недоумении смотрел на небо. В это время еще раз послышался голос корди.

– Цеховой староста, пока не появились лучники, забери Шергила и присмотри за ним, а мы отведем Кутлу. Когда потемнеет, по-нашему, по-грузински разберём дело.  Не стоит вмешивать араба.   В полночь жду у себя, у кого есть что сказать, пусть скажет и умолкнет.

 

***

Городской корди – разборка дела

 

Тбилиси был завоеванным городом. Если дело доходило до арабского суда, то на второй день толпившихся на главной площади горожан беспокоил запах медленного тления повешенных и измученных тел.

Поэтому придумали «корди», грузинский кочи, разбирающий дел, который был у каждого города, в том числе Тбилиси. Не только у грузинских городов, также в те персидские и арабские поселения, где по своей воле или насильно селились грузины, для того, чтобы была защищена справедливость, пока спор дошел до ушей верховных угнетающих  органов – шаха, императора, хакана, хана, халифа и мелика, появились собственные «корди».

Но кто становился «корди»? Разумеется, выдавший много, справедливый грузин, который, исходя из своего опыта, рассматривал все молча, двойственно, защищая размер и вес. Корд не должен был иметь жену и детей.  Он не должен был тяготеть к вину и опий. Корд должен был кушать простую еду и в первую очередь справится о нуждающихся, заключенных, больных, вдов и сирот.

У корда не было своего имущества, кроме дома, что не должно было быть образцом роскоши.  Этот человек должен был носить чистую одежду. Неделю один раз, вместе с приятелями должен был посещать городскую баню и каждый день появляться на городской площади.

Корд ненавидел мужеложство и прелюбодеяние, уважал трудолюбивых людей, но сам никогда за заработок не должен был работать. Он уважал честность, но никогда рабство. Стихией корда была свобода. Он, владел словом и часто так говорил:

«Взвестье слово, чтобы потом я не взвесил вам хлеб».

Из этой содержащей мудрость фразы можно было образовать две философские предложения, которые корди никогда не говорили: первое – кто не может взвесить слово, тому взвесят хлеб и второе – кто в состояние взвесить слово, тому и золото не взвесят.

Корди, как будто не втягивался в борьбу с завоевателями, так как для него любое государство, грузинское или зарубежное, было неприемлемо. Но в двенадцатом веке так выросло влияние кордов на политику, что феодальный титул «эмир корди», который был у Абул-асана, многим царям обещал решающую победу внутриполитических поединках.  Но для этого состояния было еще далеко и указанный корди по имени Гариба, не был ни эмиром, ни повелителем.  Он был только смотритель одного района Тбилиси – Кала.

Когда стемнело, горожане постепенно начали собраться на кровле корди, присели на свет луны и один, там же закованному юноше, тихо сказал:

– Если Шегрил выживет, с тобой ничего не случиться!

– Чтоб знал, это жезл спасалара царя абхазов, удила полководца. Как ты нашел, Кутлу? – не верил своим глазам, взятый в плен в предыдущем году, выделяющий длинным красным носом лаз Абшил и удивленно смотрел на жезл.

– Кутлу улыбался и молчал, а лаз продолжал – «если бы знал, чьи эти удила? Мой хозяин умер в Тбилиси, дорого мой хозяин…» – пленный лаз так быстро говорил, что тбилисцы, иберийскими черными глазами смотрели друг на друга и с почтением смотрели в сторону корди.

Корди Гариба всех остановил. Встал и сказал:

– говорите, у кого есть, что сказать этому человеку, Кутлу и разберем дело.

– Моему отцу разбил голову, он наш кормилец, пусть даст нам плату за кровь, и кончим – сказал сын Шергила и от волнения проглотил слюнки.

– Главное то, почему подмастерье разгневался над своим мастером, давайте разберем это – приказал корди Гариба и в темноте его в глаза гневно засверкали.

 

– Безусловно, Шергил его обругал, так этот юноша не считается невоспитанным – сказа лаз Абшил.

– Пусть сам Кутлу скажет, почему вступил в борьбу со своим мастером Шергилом – строго сказал Гариба, и все посмотрели на Кутлу.

– Я ничего не скажу, утопите меня в Куру – прошептал Кутлу

У всех слезы подступили к глазам, ребенок вел себя по-мужски, но суд корда зашел в тупик. Он ничего не говорил. Вдруг сын Шергила сказал:

– Что смотрите, он озирается как разбойник.  Мой отец, чтоб он прокормил семью,  научил ловить рыбу.  А он, в надежде на то, что у его матери появился новый любовник, ростовщик Вигиндара, распустился, порвал рыболовную сетку, обругал отца и оставил нас без куска хлеба.

– У кого появился любовник, развяжите, … как он обругал меня? Твой отец меня пацаном и ублюдком назвал…Кутлу вдруг вспылил.  Внезапно ему  заслонили рот рукой и заглушили его слова.

– Кто такой ростовщик Вигиндара? Почему он не приходит на собрание Тбилисских горожан? – вдруг корди поставил вопрос и оглянулся.

– Разве ростовщик ходит на собрание мужиков? – засмеялся кочи верхнего района, Мартиа и опустился в кругу на корточки.

– Приведите, скажите, что речь идет о нем – сказал корди и три человека побежали к дому ростовщика.

 

***

– Иди в круг, не дрожи, ничего с тобой не сделаем – толкнул Мартиа ростовщика Вигиндара в круг мужиков и начал рассматривать его затылок.

– Что от меня хотите, что вам нужно от меня? Я честный человек.  Ростовщичеством добываю немного денег.   Это ремесло дозволено арабами, а вы что за вздор болтаете и почему меня разбудили, какая я вам пара? Ответьте – и виду не показывал, ростовщик Вигиндара специально говорил басовитым голосом. В тот момент у него, чтобы солидно погладить и дать самому себе изящный вид,  уже порядочно было отпущена борода.

– Пожалуйста, заходите господин, если гостем чувствуете себя, ведите себя как гость, а если чувствуете себя хозяином, тогда попотчуете нас – сказал корди Гариба и ростовщику указал перед ним поставленный чурбан.

Вигиндаре необычно знакомыми показались глаза корди, «где я видел этого проклятого» – промелькнула в голове, и вдруг в сердце почувствовал жжение.  Глаза корди рассматривали его основательно. Изучали каждую пядь и морщину. Ростовщик чувствовал, что этот страшный корди мог его скушать и  переварить. Вдруг Гариба улыбнулся и как будто по-доброму обратился к нему:

– Вот видишь добрый человек, перед тобой юноша по имени Кутлу, которого вот тот, второй юноша по имени Еремей,  обвиняет в избиении отца. Еремей и его отец рыбак Шергил требуют плату за кровь.  У этого народного спора и ссоры не было никакой причины. Шергил мальчика назвал пацаном, а потом еще хуже – ублюдком.  Он ответил, потом Шергил дал пощечину, а Кутлу, кем то на дне реки брошенный жезлом ударил Шергила по голове.

– И что мне? – бегая глазами, спросил Вигиндара.

– Говорят, что ты отчим. Пойми в чем дело, семье Шергила Кутлу должен уплатить плату за кровь. Никто не знает, выживет Шергил или умрет. Если умрет, у бедного останется восемь детей.  Среди них самый старший Еремей и все они требуют заботу. Поэтому вы семье Шергила должны платить до тех пор, пока Еремей не станет полноценным рыбаком и  содержать семью. Или, мой дорогой, в этом и следующем году бедный Кутлу должен принести семье Шергила по десять мешков пшеницы. Кроме пшеницы, нужно по три тёлки и по двадцати кувшина вина. После этого дело закроется, дети Шергила вырастут, оперятся. Но если Кутлу не заплатит плату за кровь, знаешь тогда, что мы сделаем?

– И что должны делать? – переспросил испуганный ростовщик.

– Кутлу, как бесполезного человека, который не заплатил плату за кровь, до рассвета утопим в реке, или продадим стоявшим около города хазарским купцам.  Так мы покроем его долги. Отчим, решай, как мы должны поступить – окончил слово Гариба, зевнул, посмотрел на луну и Мартию оглянул взглядом.

– Люди, это кто отчим? Вы что спятили. Я не любовник его матери и не отчим. Он бессовестный и недоверчивый ребенок. У него не только твой, но и мой должник. Вот его локон, когда одолжил деньги, тогда и отрезал. Мне он должен вернуть долг хазарским тетри и арабскими ахчами. Хотите, утопите в куру или продайте купцам, мне до этого нет дела. Но если это правосудие, тогда верните мой долг, вот вам локон Кутлу – крикнул ростовщик Вигиндара и перед глазами корди, левой рукой поднял каштановый локон пленённого юноши.

– А Марта тебе не жалко? – спросил корди и посмотрел на Вигиндаре.

– Корди, мне никого не жаль, я ростовщик – сказал Вигиндара и оглянулся вокруг. Все, которые  сидели позади него, на него смотрели гневно. Закованный Кутлу молча плакал.

– Хорошо, оставьте нас, Мартиа ты останься, ты тоже ростовщик, должен нам немного помочь – сказал корди и все с кровли бегом поспешили по своим домам.

 

***

Корди встал, перед кровлей прошел взад и  вперед и остановился. Посмотрел на луну, потом оглядел затылок ростовщика, кинул взгляд на Кутлу и молча подал знак Мартие, свести юношу с кровли на нижний этаж дома и там устроить его.

Когда Кутлу подняли и свели вниз, ростовщик сидел с опушенной головой, и рассматривал свои ступни. Вдруг голос корди его отрезвил:

– Откуда ты, имя у тебя необычное и как видно, нет у тебя родственников в этом городе.

– Я из Олтиса, как ремесленник приехал, а потом остался в Тбилиси – ростовщик ответил придушенным голосом

– Тебе юношу не жалко? Ведь все мы, в чем-то скрытые преступники.

– А других я не зная, сам я не преступник и не покровитель преступников – сказал ростовщик, вдруг привстал и собрался уходить.

– Присаживайся – сказал Мартиа стоявший позади спины Вигиндари, и посадил его на чурбан.

– Не узнал? – сейчас Мартиа продолжил допрашивать.

– Откуда я должен был вас узнать? – растерялся Вигиндара.

– Что брат, не помнишь тобою убитого ростовщика Осиа? – Мартиа скривил лицо и перед Вигиндари завертел огромную финку.

– Что болтаете всякий вздор? – сказал шепеляво ростовщик, толкнул рукой нацеленный на горло, кончик ножа и почувствовал, что обильно пролилась кровь.

– Когда даровали ночь свободы, ты сводник, тогда так разбогател? – Мартиа повалил ростовщика на землю и на горло надавил ногой.

– До рассвета утопите в Куру – промолвил кто-то третий.

Тогда заговорил ростовщик, замычал, как корова на убой, привязанная к стойлу, ползал на кровле, у корди поцеловал колени, обещал расплатиться за долги Кутлу и взялся присмотреть за семьей Шергила. Тогда развеселился Мартиа, большой тбилисской финкой отрезал довольно большую косичку и бросил в ногах молча сидевшему корди.

– Сейчас иди и помни, сегодняшнего дня ты перед нами в долгу – успокоил Мартиа ростовщика и сбросил пинком  с кровли тбилисского дома.

– Освободите Кутлу – приказал корди.

 

Уже рассветало в Тбилисском эмирате.

ნატალია ქადაგიძე – Natalia Qadagidze

ნატალია ქადაგიძე – ქალი ქოშებით

(ციკლიდან – ”ბნელი წელიწადები” )

ვუძღვნი ჩემი ძვირფასი მეგობრის ხსოვნას

არავინ მინახავს მსგავსი,

ის თავის უზარმაზარ სახლს ხელთათმანივით ირგებდა…

უჩვეულო აკუსტიკის გამო, სიჩუმეშიც ათასგვარი ხმები ისმოდა… ააა…. ოოო…  უუუ… აქ ყველა ხმოვნის ექო ბინადრობდა. ეს ხმები გარედან თავშეფარებულებს ჰგავდნენ, დამფრთხალებს, საიდანღაც შემოცვენილებს. ის, თითქოს,  მფარველობდა მათ,

მას არაფრის ეშინოდა.

ქოშები კი…

იფიქრებდით, საგანგებოდ მოერგო ისინიც – ხისლანჩიანები და მოკაკუნენი…

გარეთ, გარდა იმისა, რომ ბნელოდა, ბევრი რამ ხდებოდა… სიბნელე ბოროტების ყვავილებს “რწყავდა”, ქარი  კოსმიური შემართებით  დაქროდა და ყველაფერს ემუქრებოდა  აღგვით, პირისაგან მიწისა…

შუაგული დედაქალაქი ჭოტებით სავსე  უღრანს ჰგავდა, დროდადრო, მგლების თვალებივით, ავტომატის ლულებით რომ ნათდებოდა, ან კანტი-კუნტად გაელვებული მანქანების ფარებით. იმ დღეს ამ სახლის სტუმარი ვიყავი. მთავარი მასპინძელი, ჩემი მეგობრის  მდიდარი ქმარი, შორეულ კრუიზში იმყოფებოდა. ცოლი კი  მარტო დაეტოვებინა  ორსართულიან, უზარმაზარ შენობაში, როგორც მგლის ხახაში.

ჩემს სახლსაც ქარი და სიბნელე ხშირად ებრძოდნენ, მაგრამ, ადასგან განსხვავებით, მე შიშიც მებრძოდა – როცა სამსახურიდან იქ გამეფებულ სიცარიელეს ისევ ვუბრუნდებოდი…

ამის შესახებ, რა თქმა უნდა, იცოდა ად  ამაც, ჩემმა ერთგულმა მეგობარმა.

სამუშაო საათები იწურებოდა, ზამთრის ცივი საღამო იყო.

– ნატა, წამოდი დღეს ჩემთან! – სიჩუმე დაარღვია ადამ.

მე მისი ეს  შემოთავაზება  ჩემდამი  ზრუნვად  უფრო  ჩავთვალე, ვიდრე საკუთარი მარტოობის გაქარვების სურვილად…

არც დავფიქრებულვარ, ისე დავთანხმდი- შინ არავინ მელოდა, სიცივის გარდა…

სამზარეულო პირველ სართულზე იყო, უცხოური ბრენდების ბოლო მიღწევებით აღჭურვილი. ადამ მაგიდას ქათქათა სუფრა გადააფარა და მაცივრიდან გამოაწყო ყველაფერი, რაც ჰქონდა…

მე კედლებს ვერ ვწყვეტდი თვალს… ვკითხულობდი  ნატყვიარების ”წარწერებს” ლამაზ შპალერზე – ფიგურულად განლაგებულს და გამოუცნობი ქვეტექსტებით ”ამოვსებულს”…

– ეს იმის ნიშანია, რაღაცას რომ მოითხოვდა და კიდევ ერთხელ არ დავემორჩილე…

– არ შეგეშინდა?

– არა! – და ადამ ხმამაღლა გაიცინა, სახლმაც – მასთან ერთად.

– როგორ დაგტოვა მარტო?..

– ბევრი მეხვეწა და არ წავყევი!  ჭამე!

მე კი სავახშმოდ არ ”მეცალა”,  უცხო კუნძულზე მეგონა თავი, ოღონდ – ფეშენებლურზე და კომფორტულზე… აქეთ – იქიდან, თითქოს, იდუმალების ”შრიალი” და ”უცხო ჩქამი” ისმოდა, რომელიც მინდოდა შემეცნო…

ჩვეულებრივად,  ზედმეტ კითხვებს ვერიდები ხოლმე, მიმაჩნია,  რაც სათქმელია, თავად იტყვის მოსაუბრე… აქ კი, იმდენი დამიგროვდა, ვიგრძენი თავის  მოყრა გამიჭირდებოდა… ეს უნაზესი ქალი ახლა ამორძალივით შემართულიყო ჩემს თვალწინ და ლურჯი თვალებიდან  შეუპოვრობის ნაპერწკლებს აკვესებდა…

– რა სხვანაირი ყოფილხარ, მეგობარო!..

– როგორი, ნატა?!

– მაგარი!

ადამ ისევ ხმამაღლა გაიცინა, თითქოს, ვიღაც თუ რაღაც უხილავს ეხმიანებოდა, ამ იდუმალების ლაბირინთებში მიყუჟულს… მერე, ადგა, ნატყვიარებთან მივიდა …

– გინდა სათითაოდ გაგიშიფრო – რატომ და როდის?!   – და როგორც რუკაზე მნიშვნელოვან წერტილებს, ისე ”მიხსნიდა” ნატყვიარებს…

– ეს – ვერცხლის ქამარი მომიტანა და მთხოვა გაიკეთეო, მე ერთხელაც არ მივიკარე. ეს – მეგობრები, ცოლებითურთ, მიდიოდნენ რესტორანში და არ წავყევი… ეს – ჩემი დაბადების დღეზე დიდი სუფრა გაშალა  და მე არ გამოვჩნდი…

-?!

– ხო, ბევრი მეხვეწა, მაგრამ არ ჩამოვედი!.. ეს…

– შენ გესროდა?

– ჰაჰაჰაა! – მაგის გამბედაობა სად აქვს – კედლებს!

– შენ რას შვრებოდი ამ დროს?!

– ვიკეტებოდი ჩემს ოთახში… მე  კი არა, ის თავის სისუსტეს სჯიდა! – და ისევ გაიცინა მოკაკუნე ქოშებიანმა ქალმა.

…ჩახოხბილს გაოცების გემო ჰქონდა, ყავას – შიშის სუნი…

– მგონი გაზმა აიწია, წავალ, ჩავუწევ.

– სად წახვალ?!

– ეზოშია გადასაკეტი.

– შუაღამეა, ახლა როგორ გახვალ გარეთ?

– გავალ.

– მეც წამოვალ…

– არავითარ შემთხვევაში! ბნელა, შეიძლება დაეცე სადმე! – მითხრა და თამამი ნაბიჯით გაემართა კარისკენ…

დიდი სახლი მრავალმნიშვნელოვნად დუმდა, თითქოს, საუბარი უნდოდა ჩემთან – მთავარი მასპინძლის ენით… აი, ასე:

”- გინდათ, მკითხოთ – რა მაძლებინებს? რა და – დიდი სიყვარული! გაოცდით? – მეც გაოცებული ვარ,  არ მესმის საკუთარი თავის!

მეც არ მესმის!

მეც არ მესმის”…   – იძახდ,ა, თითქოს,  კაცი და ხმას აყოლებდა მთელი სახლი თუ სახლში მის მიერ დატოვებული ვიღაც – ”ჰოო… ააა… ოოო… უუუ… უუუ..!”  …

ადა ხმაურით შემოვიდა.

”ნუთუ, შიშს აფრთხობს?” – გავიფიქრე მე.

– წამოდი, დაგაძინებ, ჩემს ოთახში მეორე საწოლიც არის – მითხრა და  ამიძღვა  სახლის შუაგულში აღმართულ  ხის კიბეზე, ქარივით, ქროლვით და კაკუნით…

ამასობაში შუქი ჩაქრა. ადამ სანთელი აანთო და ლოგინი გამიშალა. თვითონ კი ისევ კიბეზე დაეშვა,  მაგიდის ასალაგებლად.

დიდი ოთახის დიდი სარკმლიდან ღამის თვალები  მაკვირდებოდა… ღმერთო ჩემო, აქ ყველაფერს რაღაც სათქმელი ჰქონდა.

”ქალი  – ქოშებით”  დიდხანს დაკაკუნებდა,  კიბეზე ადი – ჩადიოდა.

მე ძილი არ მეკარებოდა. ველოდი – როდის ამოვიდოდა საბოლოოდ და  ოთახის კარს ჩაკეტავდა მაგრად.

– ნატააააა! – უცებ, მთელი ხმით დაიძახა ადამ ქვემოდან.

– ბატონოოო! გინდა რამე?!

– არა!  მოვდივარ, აი ახლა გადავჯდები ცოცხზე და!..

და…  ხმამაღალი სიცილით და კაკუნკაკუნით  ამოვიდა კიბეზე.

– ადა, რატომ მაშინებ?!

– მართლა გეშინია?! რა არის აქ საშიში, ნახე, როგორი იარაღი მიდევს თავქვეშ! – ბალიში ასწია და შავი ნაგანი ამოაძვრინა…  არაფრის შეგეშინდეს, მშვიდად დაიძინე.

გაოცება და ფიქრი  მძირავდა – ამოუცნობი და საინტერესო…

ადა ლოგინში მოკალათდა.

– ოთახის კარი ღია დაგრჩა! – შევახსენე მე.

– არა. ნატა, არასოდეს ვკეტავ კარს.

– რატომ?

მინდა მტერს თვალებში შევხედო! – და გადაიხარხარა.

– ადა!!!

დაიძინე, ადრე უნდა გავიღვიძოთ.

”კარგი, მეც  პირდაპირ შევხედავ ”მტერს”, თუ შემოვიდა”!.. – მგონი გავგულადდი და თვალები დავხუჭე. მაგრამ მალე, ისევ, გავახილე და ასე ვიწექი კარგა ხანს – ბოლომდე გაღებული კარიდან მომზირალ სიბნელეს  მიშტერებული.

სახლი კი…  “იძინებდა”, ნეტავ, საერთოდ?! – ისევ გუგუნებდნენ დაფეთებული ბანები – ააა…. ოოო… უუუუუუ…

… ყველაზე მეტად, ჩვეულებრივმა დილამ  გამაოცა და ეჭვიც შემეპარა – ” იქნებ სიზმარი იყო ყველაფერი?!”

მასპინძელი ისე სათუთი იერით ამზადებდა საუზმეს და რბილი ოთახის ქოშებით დაფუსფუსებდა, ისევ ”ვიცანი”, მართლა ის იყო, ყოველდღე რომ ვხედავდი – ნაზი და მგრძნობიარე.

სამსახურიდან, იმ დღესაც,  ერთად გამოვედით…

– ხვალამდე! – ვემშვიდობები და ვკოცნი.

– ისევ მინდა ჩემთან წამოხვიდე – მეუბნება და სევდაჩამდგარი თვალებით მიყურებს…

– რა თქმა უნდა, წამოვალ, მხოლოდ – სხვა დროს – გულწრფელად  ვპირდები.

…ჩემი სახლის სიცივე და სიბნელე მოლოდინით  გატანჯულივით, თითქოს,  კაბაზე ჩამომეკიდა და ”დამიყვავა” –  როგორც ბრძოლის ველიდან დაბრუნებულს, რომელსაც კიდევ მოუწევს უკან წასვლა…

ერთადერთი შეგრძნება მქონდა – მეძინებოდა…

 

« Newer Posts - Older Posts »

კატეგორიები