Posted by: burusi | 21/01/2013

А. Пятигорский – В СТОРОНУ ГЛЮКСМАНА

А. Пятигорский

А. Пятигорский

А. Пятигорский – В СТОРОНУ ГЛЮКСМАНА

В наше время молодой философ боится за свою судьбу, ибо не знает, что это такое. Т. е., он почему-то очень не хочет, чтобы его оплевали при жизни. Или забыли. Он уже не в состоянии быть чудаком, клоуном, кривлякой, вруном. Одному из последних русских и вообще философов — Шестову — было плевать, плюют на него или нет. Его интересовала истина, а не он сам. И когда он в сотнях повторений ругал европейский и русский рационализм (он не делал здесь этнических различий — не такой был дурак), то хотел лишь одного: серьезности в стремлении к истине, а не серьезности в отношении к самому себе. Нынешние философы (и не только молодые) одеваются и ведут себя как клоуны, потому что они на самом деле не клоуны, а серьезные люди, боящиеся общества и не верящие себе. Вообще, серьезность — от неверия себе. Кьеркегоровская клоунада им совершенно недоступна. Вообще, смотря на дело объективно, можно в некоторых экзистенциалистах (не во всех) увидеть отчаяную попытку подражать Кьеркегору, имитировать его как некий истинный прототип. Но он-то был истинен в своей философской клоунаде, а они, подражая, валяют дурака, ибо не могут больше ни смеяться, ни плакать, как он, бывший Пьеро
и Арлекином вместе. Эта цепь дураковалянья тянется с 20-ых годов, теперь столь почитаемых.

Цепь почти генетической передачи философской импотенции от старых к младшим. Я бы не назвал это вырождением философии. Это, скорее, естественная ее подмена чем-то другим, неестественным (как в любви : когда нет одного естественного, его подменяют естественно, но неестественным, выдавая последнее за разновидность естественного). Так, например, Хейдеггер (хотя сейчас в самолете его читать и трудно— но он этого не имел в виду) был слишком академически к себе серьезн, но, все-таки, горячее философское клоунство и в нем прорывалось. Когда же его критиковал Адорно (он, думаю, имел в виду, чтоб его читали в самолете!), то это было не клоунство, а жалкое подражательное трюкачество, с которым и в бродячий провинциальный цирк стыдно лезть.

Андре Глюксман пока экспериментирует. Его книга — «Les Maitres-Penseurs » — превосходный образец философского чувства (sentiment philosophique). Она ненавязчиво-субъективна (и в этом — ее достоинство) и очень убедительна (ее главный недостаток). Быть убедительным — главное качество актера. Актер не может быть философом : ему верят. Если философу верят — он уже не философ, а актер идеологической сцены. Но эксперимент Глюксмана и состоит в том в этой книге, что он пытается оторваться от театра и прыгнуть в цирк. Это ему частично удается, но путь к истинной философской клоунаде тяжек и прерывист. И сколько было блестяще начинающих клоунов, которые испугались утраты полной потери серьезности и дезертировали из живого цирка в мертвый театр (Бернард Шоу, Андре Бретон, Сартр). Когда Сартр описывает Жэне, мы видим, как актер описывает клоуна. Философ-клоун себя не перечитывает и на себя не ссылается (так Шестов рассказывает о Плотине). Ионеско не говорит о себе в своих пьесах, ибо он — клоун. Он фальсифицирует мертвую действительность, потому что он философ. Глюксман пока еще — на середине этого каната. У Глюксмана хватило смелости предложить обществу несколько смелых антиобщественных идей. Но у него не хватило последовательности довести до конца то, что он думал, или мог бы думать, если бы хотел. Первый шаг был сделан отважно: он противопоставил рационалистическое мышление Фихте, Энгельса, Маркса и… Ницше — бытию несчастных людей. И по существу отождествил человеческое несчастье со своим «новым антропологическим принципом» (став, таким образом, чем-то вроде « Фейербаха навыворот», ибо Фейербах отождествлял с антропологическим принципом счастье человека, а не его несчастье, в чем он, несомненно, был гораздо глупее Глюксмана, что нетрудно, хотя при этом гораздо умнее Лакана, что очень легко). Итак, раз-два-три! Кто несчастен ? Евреи, конечно, когда их бьют. Цыгане, бродяги, гугеноты (когда их бьют или били). Педерасты, наркоманы и вообще… кто угодно, когда его бьют. Здесь Глюксман « схватил », « почуял » одну важнейшую черту не Человека, а его Мышления: потенциальность несчастья, как универсалию сознания. Художественно анализируя ситуацию сознания, в которой оказывается любой человек, когда его держат в концлагере, пытают в камере, травят собаками или «лечат» нейролептиками, он художественно же обнаруживает, что несчастье есть постоянный потенциальный фактор, а счастье лишь временная от него, нестойкая производная. (Я не думаю, чтобы две с половиной тысячи лет назад философы Индии сочли эту идею новой, но Глюксман живет в Париже, где, очевидно, приходить к таким выводам гораздо труднее). Он-то, Глюксман, en bon philosophe moderne, думает, что это черта общественного бытия людей, живущих в условиях определенных (практически — любых) политических режимов. Но он делает еще один шаг, и говорит, что человека учат быть угнетаемым, и что в основе этого научения лежит классическая европейская гносеология, у истоков которой стоит Рене Декарт — первая мишень Глюксмана. Тот самый Декарт, о котором все лицеисты Франции знают, что он написал cogito ergo sum («я мыслю, следовательно — существвую»), что он поссорился с дьяволом и что он старался не ссориться с Церковью. Глюксман берет эту формулу и строит на ее основе ряд отождествлений (в принципе этот ряд может быть продолжен до бесконечности), позитивных и негативных. Таких, скажем, как: (1) «Я мыслю, следовательно — они не мыслят»; (2) « Я мыслю, следовательно — им не надо мыслить» (ибо я уже это делаю); (3) « Я мыслю, следовательно — они существуют » и, наконец, (4) « Я мыслю, следовательно — Государство существует ».

Ценность и остроумие глюксмановской находди — неоспоримы. Из декартовской формулы прямо выводится не знающий себе равных по идиотизму одиннадцатый тезис Маркса о Фейербахе, гегелевская идея « отчуждения » во всех ее кофейно-ресторанных интерпретациях: от романтического Лукача до Франкфуртской школы (ха-ха, от ресторана до концлагеря только один шаг !), и сталинская идея надстройки, определяющей в своем развитии базис (« Человек создан для счастья, как птица для полета » — говорил Энгельс, а Альтюссер забыл прокомментировать эту гениальную методологическую идею, или у него просто руки не дошли.). То-есть, оказывается, что теория не только изменяет действительность (революционная теория, конечно), но что она выше действительности (даже революционной действительности!). И это Глюксман блестяще показывает на примере русского (хотя он этого не акцентирует в своей книге) отношения к «неудаче» германской революции, отношения, которое можно было бы сформулировать так (с ленинской прямотой и сталинской скромностью — или наоборот): «Да, немцы, конечно, просрали свою революцию, но зато… Германия, это — колыбель теории научного социализма » — или что-нибудь еще в этом роде. Слово « зато» выступает здесь как универсальный методологический ключ к раскрытию смысла всякой исторической ситуации, плохо укладывающейся в рамки теории (формулировка Декарта будет тогда выглядеть примерно так : « Да, вы уже не существуете, но зато я еще мыслю»). Однако, Глюксман, делая этот второй шаг, обнаруживает в этой «линии выведения» еще одно качество — ее аморализм. В самом деле, что же это такое ? Вчерашние гегельянцы сегодня служат в гестапо! Но это еще полбеды. Самое дурное, что вчерашние герои студенческих баррикад сегодня рвутся к профессорским кафедрам (и получают их). Классическая методология (« Мы диалектику учили не по Гегелю ») превращается не только в метафору всякого этического обоснования, но и во вполне конкретную экономическую ценность. (Ставлю вопрос : « Может ли Рудди Дучке превратиться в профессора ? » — Отвечаю: «… »). Правда, вчерашние друзья могут и пристрелить (« Ну, зачем же так сразу… ? ») позавчерашнего идеолога — «по ошибке » или от размаха революционной практики, но ничего, теория требует жертв. Между прочим, аморализм возникает всякий раз, когда методология превращается в образ жизни, или заменяет последний. Замечу при этом, что для Декарта его методология была для руководства ума, а не для руководства жизни. Его теория не применялась на практике, а была теорией в теоретическом мышлении. И вообще, строго говоря, декартовская методология не есть методология в современном философском смысле этого слова, и вот почему. Современное понятие методологии начинается не с Декарта, и даже не с Канта, а с Гегеля. Оно начинается (и, одновременно, и кончается) на одной безумной его выдумке, которая называется «единство логического и исторического» и служит камнем преткновения для всякого философа, увлекающегося « молодым» Марксом и старым… ну, Лукачем (старым Сартром увлекаться невозможно).

Суть этой выдумки (в вульгарном пересказе) состоит в том, что логика исследования предмета и « логика » развития объекта некоторым образом совпадают. Но каким образом? И здесь надо вернуться к формуле Декарта, вернее к одному слову этой формулы — ERGO — «следовательно». Слово « следовательно » здесь не означает переход от cogito к sum, от сознания к бытию. Оно есть только знак их параллельности, условный знак того, что между «я мыслю» и «я существую» не происходит никаких событий. «Мыслю» и «существую» не отделены друг от друга временем в декартовской формуле, иначе она бы потеряла свой единственный смысл, называемый « дуализм ». Или, можно сказать еще так : формула Декарта служит как бы символом особой структуры сознания, которую можно было бы условно обозначить термином «дуализм». А Глюксман, увлеченный этической интерпретацией этой формулы, наделяет ее свойствами исторического бытия, превращая ее тем самым в плоское монистическое суждение, что — неинтересно, а потому и есть ошибка. Ошибка тоже — от серьезности. То-есть, от эмоционального пристрастия Глюксмана. То-есть — от его привязанности к собственному своему философскому развитию, к философскому роману с самим собой.

Его антирационализм есть не только отрефлексированная реакция на общество, но и неотрефлексированная реакция на самого себя, на свое интеллектуальное прошлое и настоящее. Поэтому он ищет социального выхода (этического) из философской проблемы (а не наоборот). Поэтому он смешивает страдание с бытием, в то время, как бытие только может быть (а может и не быть) отрефлексировано как страдание. Но реальное философствование начинается тогда, когда страдание уже отрефлексировано как бытие. И начало такого философствования есть тот страшный порог, о который споткнулся еще тогда не старый Сартр и… перестал быть реальным философом (каким, я уверен, он был по природе), и превратился в человека серьезного, в патетического автора своих « диалектических интервью », в которых он еще раз попытался «отдать всякому должное и творить суть истории » (как Маркс в «Капитале»). Но, поскольку и это было уже сделано (Марксом), то и это оказалось неинтересным. Философский роман не получился (истина отдается только тому, кто ее любит, да и то не всякому). И если верно, что каждый человек — потенциальный лагерник, то из этого никак не следует, что каждый человек — потенциальный мыслитель. При этом, нельзя не согласиться с Глюксманом в том, что некоторых людей лагерь заставляет мыслить, и не только тех, кто там находится или находился. Но было бы ошибкой думать, что либеральный антисемитизм Фихте и тупой этатизм Гегеля был связан с тем, что они не жили в эпоху лагерных чудес и театрализованного террора современности. И я совершенно убежден (хотя ни в том, ни в другом случае «контрольный эксперимент» невозможен), что и не побывав в Мертвом Доме и в Подполье, Достоевский все равно бы пришел к тому мироощущению, к которому он пришел, там побывав.

Третий шаг Глюксмана состоит в том, что он проклинает Учителей Жизни. Учителей, которые обманули ВСЕХ ТЕХ, чтобы Государство терзало их и губило. Учителей, которые, монополизировав общественную мысль, лишали и лишают ВСЕХ ТЕХ их воли к мышлению и их воли к борьбе против государства. И здесь Глюксман экзистенциально прав и провиденциально неправ. И я постараюсь объяснить почему. Он прав, когда видит (а их надо видеть !) этих учителей, нездоровых, самоувлеченных и глубоко безвкусных, несущих «в массы» свою Идею (ха-ха, « овладевая массами, идея становится материальной силой» !), Идею «Человеческого» (ха-ха, « Человек — это звучит гордо! »), чтобы потом очередное государство смогло « методологически » правильно отделить группу или группы людей и затравить, загубить их руками тех масс, которыми овладела идея. И он, Глюксман, видит, как это происходит в каждый данный момент современности в том или ином месте (в той или иной степени — везде!). В самом деле, в прошлом веке сидевшие по чердакам и… кафедрам методологи ждали еще своего часа. Кафедр тогда явно не хватало (сейчас их в сто, тысячу раз больше). Одному романтику надо было ждать, пока умрет другой классик, чтоб занять его кафедру. Другой неоромантик (Шопенгауэр) так и остался на всю жизнь несчастным полупсихопатом от ненависти к тому же классику. Фихте, все же, как-то с трудом уместился (во времени и пространстве) между двумя классиками — Кантом и Гегелем. Но, вообще, — было очень тесно, и о полноценной кафедре для Маркса не могло быть и речи (не дожил старик до «кафедрального изобилия» нашего времени, Царство ему Небесное !). В десятых и двадцатых годах нашего века « методологическую волну» частично поглотила революция, а потом — депрессия и тревога предвоенной Европы и России периода «великих чисток» (Институт Красной Профессуры в Москве почти в полном составе отправился в концлагеря — не уберегли !). Но, все ж таки, их день пришел (« …и лысых рать Европу голыми башками будет освещать», как сказал один вовремя застрелившийся поэт). Их день пришел в пятидесятых годах, а сейчас « еще не вечер ». Все они, живые вместе с мертвыми, мертвой хваткой схватили за мозги (простите, Бога ради, за столь дурной вкус !) бедную массу и повели ее « за вечный мир в последний бой » за… Государство (все равно какое — настоящее или будущее) против… Несчастных. И за это Глюксман ненавидит Учителей, Великих Гуманистов и Человеколюбцев. За то, что они всегда — против отдельного человека, и за общее, каковым является Человечество, Общество, Государство. И поэтому он посылает всю методологию в одну большую жопу. Именно в этом, я сказал бы, и заключается его экзистенциальная правота. И здесь же она и кончается. Ибо Глюксман не замечает (потому что вовремя не успел этого отрефлексировать), что идеи Учителей падали на почву человеческого мышления уже общественного. Т. е., такого мышления Человека (а не отдельного человека), которое было не в состоянии отрефлексировать самое себя как общественное, и потому всегда проявляло себя как монистическое. И оно есть и было таким не от методологии Учителей, а от Жизни, от Судьбы. И в данном случае не важно, где поместить эту судьбу, за Человеком или перед ним (прошу прощенья за сексуальные ассоциации). И основные усилия многих прежних и современных философов и психологов (а не методологов только) были направлены сознательно или бессознательно на то, чтобы не дать совершиться рефлексии в Человеке, чтобы не дать человеку осуществить свое « право » на свое отдельное и частное мышление о себе, как о субъекте общественного сознания. Ибо только он это осуществит, как превратится в необщественного человека (с маленькой буквы) со своим мышлением. Но только он это осуществит (и тогда у него будет уже новая, иная судьба), он уже не сможет никогда в своей жизни читать не только Маркса, Энгельса, Адорно и Альтюссера, но и… Зигмунда Фрейда с его натуралистическим оптимизмом, и позднего полупсихоаналитического Сартра, и раннего… я не знаю, был ли Лакан когда-нибудь ранним ? Несчастный человек с маленькой буквы (и это уже не будет «звучать гордо »)! Он даже не сможет читать Жоржа Батая (запоздалый эстетический французский рефлекс на « Эстетику » Гегеля). Я не знаю, что он вообще сможет читать. И не придется ли отправить его в особый « библиотечный концлагерь» и подвергнуть там (принудительно, конечно) лечению особой марксистской психоаналитической процедурой, чтобы он вернулся к общественному мышлению ? Так в чем же ошибка Глюксмана ? В том, что он, выделив всех несчастных {сейчас несчастных) в особую группу, вновь возвращает их (и нас вместе с ними) к категории общего, к той структуре сознания (псевдоструктуре — точнее говоря), которая не даст ни им, ни нам понять, что с ними (и — с нами) на самом деле происходит. Очевидно, что парадокс человеческого (и — всякого) сознания заключается в том, что от такой структуры сознания, как « мышление-существование », очень легко перейти (исторически, а не только логически) к псевдоструктуре « бытие, как социальное бытие», или « сознание, как отраженное бытие ». Но сделать обратный переход — невозможно или очень трудно. Отбросив методологию, Глюксман сделал только полдела. У него не хватило сил « порвать с историей ». С историей вообще, и своей собственной — в особенности. Отвергнув идею исторического детерминизма, он не решился освободиться и от идеи исторического бытия, ибо тогда был бы риск, что он останется « совсем один » (как остался « совсем один » Ницше, порвав с Вагнером). А ведь «остаться совсем одному» есть начало всякого реального философского философствования.

Теперь — последнее замечание. Особенность и яркость марксизма не ограничивается «единством логического и исторического», а также и тем, что он превратил гегелевскую идею
«из догмы в руководство к действию ». Гораздо интереснее здесь другое: « единство логического и исторического » незаметно превратилось в « абсолютное единство исторического процесса » внутри себя самого. Эта идея гораздо ближе к « руководству к действию », чем к « догме ». Современный философ уже не может верить этой идее или любить ее так горячо, как « близнецы-братья»: Ленин и Троцкий, или Сталин и Мао (« Сталин и Мао слушают нас »), или Маркузе и Адорно, или …исторические подмостки любят парность. Но она невероятно стойка психологически, эта идея. Она психологически — католична (и теологически — неопровержима). По существу Маркс в своей философии был католиком, Фрейд — тайным католиком, а Гегель — раскаявшимся протестантом. Все они « освободились » от Судьбы, взяв вместо нее — историю, филогенез, эмбриологию (представляю, каким огромным облегчением это явилось для Судьбы). Ведь всякому дураку ясно, что « судьба играет человеком », а история — дело серьезное. Никакой игры. Или, скажем так: Судьба — цирк, а история — театр. Покинув в своем мышлении неотрефлексированную им историю, философ оказывается перед психологической (или, в смысле Гуссерля — логической) необходимостью смены типа своей сознательной жизни. Ибо единство исторического процесса было тем единственным, на основе чего для него еще оставалась возможность рефлексии над своей личностью, над своей психической жизнью, над своей психической смертью. Уж умереть-то надо обязательно исторически. Это может сделать  жизнь современного серьезного философа такой «психотической сонатой » (пример — Сартр), от которой не только Лакан, но и сам Лэнг не вылечит. Ведь остаться одному в пространстве — еще куда ни шло, но во времени — просто невыносимо (ха-ха, а интересно, может ли существовать Время без Государства?). Тут-то и кроется загвоздка  всей ситуации Глюксмана — он серьезен, т. е. он связывает себя с единым процессом — это и есть серьезность, губительная не только в философии, но и в любви, в искусстве, в поэзии (где она превращается в личный пафос). Маркс «творил суть истории», ибо он был серьезен. Глюксман послал исторический детерминизм Маркса в жопу, вместе с этатизмом Фихте и Гегеля, но пока у него не хватает решимости сказать, что и его « народ » слушает методологов не только потому, что методологи коварны, но и потому, что сам народ — глуп. И у него не хватает решимости отрефлексировать свою жизнь и смерть как свою: ведь он, по крайней мере философски, хочет умерет вместе со своими «несчастными», боясь полностью «вынести себя» за пределы исторического процесса. Но только избавившись от истории, человек получает возможность послать, наконец, в жопу самого себя и стать действительно настоящим философом.


Responses

  1. Пытаться остаться совсем одному – значит обрести себя на несчастье -стать философом!.. Философия для философии бред, человек влеком зовом сердца, порой иррациональным, и поиском истины – хоть и бесплодным – но в общении!.. И в этом – счастье!.. In vino veritas!.. С Новым годом!

  2. […] А. Пятигорский – В СТОРОНУ ГЛЮКСМАНА […]


Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / შეცვლა )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / შეცვლა )

Connecting to %s

კატეგორიები

%d bloggers like this: