Posted by: burusi | 21/01/2013

Фрэнсис Фукуяма – НАСЛЕДИЕ НЕОКОНСЕРВАТИЗМА

Francis Fukuyama

Francis Fukuyama

Фрэнсис Фукуяма – НАСЛЕДИЕ НЕОКОНСЕРВАТИЗМА

В период, предшествовавший войне в Ираке, и после нее огромное количество чернил было использовано на писания, касающиеся неоконсерваторов и их предполагаемого решающего влияния в администрации Буша. Эта история чрезвычайно интересна в силу того, что она как будто бы открывает перед нами тайные пружины, двигавшие администрацией. Элизабет Дрю писала в «Нью-йоркском книжном обозрении», что «неоконсерваторы… в большой степени ответственны за втягивание нас в войну против Ирака». Эхом подобных утверждений прозвучали слова Говарда Дина, (1) кандидата от Демократической партии на президентских выборах 2004 г.*, который обвинил Буша в том, что он стал пленником неоконсерваторов. Многие комментаторы подчеркивали тот факт, что некоторые видные сторонники иракской войны, в частности, ПолВулфовитц, Дуглас Фийт и Ричард Пёрл, — евреи, и утверждали, что американская политика в Ираке была в конечном счете направлена на обеспечение безопасности Израиля. Особая линия обвинений в адрес крыла неоконсервативного движения, возглавляемая Лео Строссом, сводилась к тому, что это «чемпион «лжи во спасение», то есть идеи, что лгать массам — это долг, так как только немногочисленная элита интеллектуально подготовлена к тому, чтобы знать правду» (3).

Многие из этих сочинений насыщены ложными фактами, что объясняется злой волей, стремлением представить намеренно искаженный образ администрации Буша и ее сторонников. Если прочитать большую часть этих комментариев, может сложиться впечатление, что неоконсерватизм — это некий вирус, заброшенный к нам из космоса и поразивший американское государство. Наверное, неудивительно, что некоторые неоконсерваторы возразили, что слово «неоконсерватор» в устах их оппонентов является кодовым обозначением для понятия «еврей»; подобная перефразировка известна в истории антисемитизма. Яростные нападки на неоконсерватизм после войны в Ираке побудили некоторых неоконсерваторов вообще отрицать, что неоконсерватизм существует или что он имеет какое-либо отношение к политической линии администрации Буша (4).

Суть дела в том, что ключевые принципы неоконсерватизма, возникшие в середине XX века, глубоко укоренились во множестве американских традиций.

Неоконсерватизм — это последовательная система идей, положений и выводов, судить о которых следует по их содержанию, а не на основании этнической или религиозной принадлежности людей, исповедующих эти идеи. Бессмысленно также отрицать, что такое движение существует с того времени, когда — задолго до войны в Ираке — Ирвинг Кристол и Норман Подгорец, крестные отцы неоконсерватизма, в своих эссе писали о неоконсерватизме и охотно исследовали области согласия и несогласия различных людей, считавших себя неоконсерваторами (5).

Те, кто утверждает, что неоконсерватизма не существует, указывают на то, что у неоконсерватизма нет установленной «доктрины» в отличие, скажем, от марксизма-ленинизма. Они также отмечают разногласия и противоречия среди самозваных неоконсерваторов. Все это справедливо, но тот факт, что неоконсерватизм не монолитен, еще не означает, что он не основывается на внутренне непротиворечивой системе представлений. Скорее здесь место слияния интеллектуальных течений, что привело к некоему непониманию или разногласиям среди неоконсерваторов.

Корни неоконсерватизма

Некоторые труды общего характера, трактующие о неоконсерватизме, представляют нам его интеллектуальные источники. Как уже было отмечено, Кристол и Подгорец опубликовали весьма значимые повествования о том, как они сами стали неоконсерваторами. Возможно, наиболее взвешенным образом история неоконсерваторов изложена в работе французских журналистов Алена Фрашона и Даниэля Берне, озаглавленной L’Amerique messianique («Мессианская Америка», 2004). Из англоязычных трудов упомяну книгу Джеймса Манна «Происхождение вулканов» (2004), где автор повествует о своем личном опыте работы с заместителем министра обороны Полом Вулфовитцем. Подробно рассказывает о специфических еврейских истоках неоконсервативных теорий Меррей Фридман. Кроме того, безусловно, существует бесчисленное количество неточных, предвзятых и в немалой степени лживых критических выступлений (6).

Городской колледж

Корни неоконсерватизма восходят к деятельности примечательной группы интеллектуалов (по большей части еврейского происхождения), которые в середине и второй половине 1930-х и начале 1940-х гг. учились в Городском колледже Нью-Йорка. В эту группу входили Ирвинг Кристол, Дэниэл Белл, Ирвинг Хау, Сеймур Мартин Липсет, Филип Селзник, Натан Глейзер; несколько позже к ним присоединился Дэниэл Патрик Мойнихен. История этой группы излагалась неоднократно, прежде всего в документальном фильме и основанной на нем книге Иосифа Дормана «Споры за мир» (2001) (7). Все эти люди — выходцы из рабочего класса, из семей иммигрантов. Все они были студентами Городского колледжа, поскольку такие элитные университеты, как Колумбийский и Гарвардский, как правило, оставались для них недоступными. В то время, как и сегодня, в мире наблюдался острый политический кризис, и студенты Городского колледжа были политизированы и тяготели к левым взглядам. Ложа 1 в кафетерии Городского колледжа Нью-Йорка была троцкистской, а Ложа 2 — сталинистской. Первоначальные заигрывания Ирвинга Кристола с первой из них ныне хорошо известны.

Но главным наследием группы Городского колледжа были жесткий антикоммунизм и почти столь же резкое неприятие позиции либералов, которые симпатизировали коммунистам и не желали понимать, какое зло они несут. Осознание истоков этого либерального антикоммунизма принципиально для понимания истоков неоконсерватизма и его противостояния утопическим идеям социального строительства, которые стали наиболее характерной чертой данного движения.

Вовсе не случайно, что многие члены движения Городского колледжа начинали как троцкисты. Конечно, сам Троцкий был коммунистом, но в период после заключения соглашения между Гитлером и Сталиным троцкисты полнее, чем кто-либо другой, оценили крайний цинизм и жестокость сталинского режима. Именно эта жестокость привела к инспирированному Сталиным убийству Троцкого в Мексике в 1940 г.

Антикоммунизм левых, лишившихся своих иллюзий, не тождествен антикоммунизму традиционных американских правых. Последние противостояли коммунизму как учению атеистическому, представляющему для Америки угрозу извне и враждебному свободному рынку. Левые же антикоммунисты сочувствовали социальным и экономическим целям коммунистов, но в 1930-х — 1940-х гг. стали понимать, что «реальный социализм» выродился в чудовище, не имеющее ничего общего с декларировавшимися идеалистическими ценностями, которые оказались полностью подорванными непредвиденными последствиями государственной политики. Опасность благих намерений, доведенных до крайности, станет основной темой для многих представителей следующего поколения членов этой группы.

Хотя к началу Второй мировой войны все представители группы Городского колледжа отошли от марксизма, время и дистанция их дрейфа вправо были неодинаковы. Ирвинг Кристол продвинулся дальше, Ирвинг Хау — меньше других, Белл, Глейзер, Липсет и Мойнихен оказались между ними. Сдвиг вправо был практически неизбежен, и не только из-за того, что из Советского Союза стала просачиваться информация о сущности сталинского террора; дело еще и в том, что капиталистическая Америка выступила против нацистской Германии и сыграла ключевую роль в поражении Гитлера, а также Японии*. Здесь проявилась неограниченная, по всей видимости, мощь Америки, которая и привела к абсолютно правомерному с точки зрения морали (по всеобщему мнению) исходу Второй мировой войны.

Тепличные интеллектуалы Нью-Йорка в конце 1940-х — начале 1950-х гг. группировались вокруг журналов «Партизан ревью» и «Комментари». Они выступали против усиления «холодной войны» и маккартизма, что со временем привело к тому, что и другие бывшие левые пополнили ряды неоконсерваторов. Норман Подгорец подробно описал свой собственный дрейф вправо, так же как и эволюцию «Комментари», который под его руководством стал ведущим журналом, отражающим движение неоконсервативной мысли (8).

«Общественный интерес»

Существует очевидная преемственность между антикоммунизмом группы Городского колледжа и другим направлением неоконсервативной мысли, порожденным журналом «Общественный интерес», который был основан в 1965 г. Ирвингом Кристолом и Дэниэлом Беллом (последнего вскоре в качестве соредактора сменил Натан Глейзер). К концу 1960-х гг. в американской политике произошел радикальный поворот: вследствие усилий движения за гражданские права и Вьетнамской войны место старых коммунистов и их попутчиков 1930-х гг. заняли (во всяком случае, на время) «новые левые» во главе с Томом Хейденом и движение «Студенты за демократическое общество». Это время было также периодом возрождения широкомасштабного социального строительства, выразившегося в программах Линдона Джонсона [Джонсон Линдон Бейнс (1908—1973) — 36-й президент США (1963-1969)] «Война с бедностью» и «Великое общество». Такие деятели, как Белл, Глейзер и Липсет, к этому времени уже занимали места на университетских кафедрах и столкнулись с недовольством нового поколения радикально настроенных студентов, не только поддерживавших прогрессивные социальные программы, которым в той или иной мере симпатизировали их профессора. Студенты нападали на сами университеты, считая их прислужниками американского капитализма и империализма.

Первой формирующей для неоконсерватизма битвой было противостояние неоконсерваторов и сталинистов в 1930—1940-х гг. Вторая битва состоялась в 1960-е гг. между «новыми левыми» и представителями контркультуры. Этот второй конфликт имел как внутреннюю, так и международную составляющие. На протестах против войны во Вьетнаме выросло целое поколение американских левых, которые симпатизировали марксистским режимам Гаваны, Ханоя, Пекина и Манагуа. Еще одним следствием антивоенных протестов стало появление амбициозной государственной внутриполитической доктрины, предполагавшей конкуренцию с благоденствующими государствами Европы и борьбой против многих скрытых причин социального неравенства.

Кристол и Белл создали «Общественный интерес» именно для того, чтобы представить критический, хотя нередко и сочувствующий взгляд на внутреннюю политику. Этот журнал стал родным домом для целого поколения ученых, социологов и высококвалифицированных интеллектуалов — Глейзера, Мойнихена, Джеймса К. Уилсона, Гленна Лаури, Чарльза Меррея, Стивена и Абигейл Тернстром. Все эти авторы критиковали концепцию «Великого общества» и заложили тем самым основание последующего поворота вправо в социальной политике, происшедшего в 1980-е- 1990-е гг.

Можно назвать одну ключевую тему критики внутренней социальной политики, которую отстаивали авторы «Общественного интереса»: рамки социального строительства. Амбициозные попытки достичь социальной справедливости, говорили эти авторы, часто приводят общество в худшее состояние, нежели то, в котором они были прежде, так как они либо предполагают широкое вмешательство государства, что влечет за собой извращение общественных отношений (например, насильственное трудоустройство), либо приводят к непредвиденным последствиям (например, рост числа неполных семей вследствие роста благосостояния). Отсюда ясно, что существует прямая взаимосвязь критики социальной политики в Америке с ранним антикоммунизмом группы Городского колледжа: и американские либералы, и коммунисты в Советском Союзе ставили перед собой благие цели, но не достигли их, поскольку не желали признавать границ политического волюнтаризма.

Примеров такого подхода предостаточно. Натан Глейзер писал о негативных последствиях позитивных действий, поскольку они дискредитируют тех, кто должен был от них выиграть, и выдвигают превратные стимулы для общественного развития. В своих многочисленных исследованиях о преступности Джеймс К. Уилсон доказывал, что нелепо считать, будто социальная политика сможет вырвать такие корни преступности, как нищета и расизм, а разумная политика борьбы с преступностью должна состоять в смягчении кратковременных ее проявлений. В его известной статье «Разбитые окна», написанной в соавторстве с Джорджем Келлингом, говорилось, что полиция должна обращать на малые вопросы общественного порядка не меньше внимания, чем на крупные преступления. Удивительным следствием этого выступления стало то, что власти Нью-Йорка распорядились об уничтожении граффити — надписей и рисунков в вагонах метро (9).

Дэниэлу Патрику Мойнихену, пожалуй, наибольшую известность принесло его исследование «Негритянская семья» (1965). В нем автор доказывает, что бедность чернокожего населения имеет сложные корни в культуре и структуре семей и эту проблему нельзя разрешить при помощи таких стимулов, которые не принимают в расчет социальных устоев. Когда труд Мойнихена вышел впервые, он был в высокой степени противоречивым и вызвал острую и последовательную дискуссию по вопросам «культуры бедности». Критику Мойнихена продолжил Чарльз Мерей, который указал на непредвиденные последствия, наступающие при осуществлении таких программ, как «Помощь семьям с несовершеннолетними детьми» (ПСНД), которые способствуют увеличению числа внебрачных детей и вносят таким образом вклад в культуру бедности (10). Критика в отношении ПСНД в конце концов привела к отказу от этой программы в соответствии с Актом о персональной ответственности и трудовых соглашениях 1996 г., инициированным республиканским большинством Конгресса и подписанным президентом Биллом Клинтоном.

«Общественный интерес» занимался исключительно вопросами внутренней политики. Ирвинг Кристол впоследствии нашел партнера и основал журнал, посвященный внешней политике. «Национальный интерес» под редакцией его учредителя Оуэна Харриса выражал разнообразные взгляды на внешнюю политику США, преимущественно правого или центристского характера. Критика внутренней политики, которую вел «Общественный интерес», в итоге была применена и к вопросам внешней политики, однако связь не была прямой и многие неоконсерваторы устранились от нее. Непосредственные корни неоконсервативной внешней политики лежали не здесь.

Лео Стросс

Ни о чем не было написано столько чепухи, сколько о Лео Строссе и войне в Ираке. Марк Лилла опубликовал объемное и содержательное исследование о том, кем же был Лео Стросс. Автор умело показал несостоятельность безответственных упреков, предъявленных Строссу Анной Нортон, Шейдиа Друри, Линдоном Ларушем и другими, в том, что Стросс отстаивал тайную антидемократическую доктрину или клеветал на некоторых общественных деятелей (11). Среди доводов за то, что нелепо полагать, будто Стросс влиял на внешнюю политику администрации Буша, был тот факт, что накануне иракской войны в администрации не было сторонников Стросса. Если вы спросите Дика Чейни, Доналда Рамсфелда или самого Буша, кто такой Лео Стросс, ответом вам будет только недоуменный взгляд. Мысль о влиянии Стросса получила поддержку только потому, что Пол Вулфовитц, заместитель министра обороны, вкратце ознакомился с работами Стросса и Аллана Блума, который был учеником Стросса. Но Вулфовитц никогда не считал себя протеже Стросса; на его внешнеполитические принципы значительно больше повлияли другие наставники, в особенности Альберт Уолстеттер.

Лео Стросс — немецкий политолог еврейского происхождения. Он учился у Эрнста Кассирера, в 1930-е годы, спасаясь от нацистов, уехал в Соединенные Штаты и преподавал в Чикагском университете, который покинул незадолго до своей смерти в 1973 г. Многие его труды можно считать откликами на работы Ницше и Хайдеггера, которые подорвали рационалистическую традицию западной мысли изнутри и оставили современный мир без глубокой философской основы для его принципов и общественных институтов. Кроме того, Стросс всю свою жизнь воевал с «теолого-политическим вопросом», который состоял в том, что божественное откровение и надполитические суждения о природе хорошей жизни нельзя изъять из политической философии так легко, как полагали деятели европейского Просвещения.

Ответом Стросса на современный релятивизм были попытки возродить домодернистский образ мышления путем внимательного изучения трудов более ранних мыслителей, в особенности чтобы оценить усилия классиков политической философии по рациональному объяснению природы и ее связи с политической жизнью. Основу его наследия составляют не доктринальные трактаты, а большие и глубокие очерки о Платоне, Фукидиде, Аль-Фараби, Маймониде, Макиавелли, Гоббсе и других философах. Стросс не оставил цельного учения, как Маркс и Ленин, и в его трудах исключительно трудно обнаружить что-либо похожее на анализ публичной политики.

Несомненно, у Стросса имелись политические взгляды: он твердо отдавал предпочтение либеральной демократии перед коммунизмом или фашизмом; он восхищался Уинстоном Черчиллем за то, что тот противостоял этим тоталитарным идеологиям; его тревожило, что кризис философии в современном мире может подорвать уверенность Запада в себе. Но он нес своим ученикам не директивы относительно публичной политики, а желание серьезно отнестись к западной философской традиции и осознать ее.

Марк Лилла утверждает, что тогда как сам Стросс был глубоким философом и стремился отказаться от политизации своих идей, его ученики второго, третьего, энного поколений восприняли его учение не как приглашение к изучению, а как катехизис. Лилла говорит, что они начали политизировать идеи Стросса и связывать их с теми или иными политическими предписаниями. В такой трансформации ключевую роль сыграли двое учеников Стросса: Гарри Джаффа из Клермона и покойный Аллан Блум. Они принадлежали к направлениям, которые Лилла называет «соузианским» и «вагнерианским» [Р. Вагнер — сенатор, инициатор принятия закона о регулировании трудовых отношений (1935), существенно расширявшего права рабочих: они получили право на заключение коллективных договоров, на забастовку и т.д.] крыльями школы Стросса. Джаффа, в большой степени основываясь на понятие естественного права, выраженного в Декларации независимости Джефферсона, связывает американскую политическую систему с классической традицией естественного права. Его ученики склонны видеть в Соединенных Штатах высшее воплощение философской традиции, восходящей к Платону и Аристотелю, привязывая тем самым философские убеждения Стросса к американскому национализму (12).

С другой стороны, Блум гораздо более пессимистически смотрел на дезинтегрирующие последствия «кризиса современности», который, как он видел, имел место в политической и общественной жизни Америки. Его бестселлер «Закат американского мышления» (1987) блестяще и прямо связал Rectoratsrede Хайдеггера с современным кризисом американских университетов, равно как и с вопросами секса, наркомании, популярной музыки и другими тенденциями в культуре современного общества (13). Эта книга задевала за живое и определяла реально существовавшую проблему. Культурный релятивизм — убеждение в том, что разум неспособен подняться над культурным горизонтом, который люди наследуют — укрепился в современных интеллектуальных построениях. Он получил легализацию на высоком уровне благодаря таким серьезным мыслителям, как Ницше и Хайдеггер, прошел через периоды таких интеллектуальных увлечений, как постмодернизм и деконструктивизм, и вошел в практику через культурную антропологию и другие современные научные дисциплины. Идеи, о которых идет речь, пали на плодородную почву эгалитаризма американской политической культуры, представители которой возражали против критики их выбора «образа жизни». Не вызывает вопросов тот факт, что релятивизм этого рода был одним из предварительных условий того, что многим руководителям университетов и академических институтов не удалось отстоять свои идеалы перед лицом студенческих волнений 1960-х гг. Блума больше интересовали философские концепции и либеральное образование, а не политика. Он открыто отрицал, что является консерватором какого бы то ни было типа.

Как уже было сказано, такие предтечи неоконсервативного движения, как Дэниэл Белл и Натан Глейзер, в 1960-е гг. также встали на сторону консерваторов в их борьбе против «новых левых» и радикальных студентов. Позднее Блум признавал, что в то время они не смогли сформулировать более глубокого понимания источников слабости современной либеральной демократии. Такие политические мыслители, как Исаия Берлин и Карл Поппер, часто призывавшие к поддержке построения либерального, демократического общества, даже не приближались к уровню философской изощренности, достигнутому Строссом. Так что, наверное, неудивительно, что люди, испытавшие влияние Стросса, Джаффы или Блума, в 1980-е гг. начали дрейф в сторону неоконсервативных кругов.

Существует определенная идея, которая ассоциируется со Строссом и его последователями: идея «власти», применимая к внешней политике администрации Буша. Идея о центральном положении власти в политической жизни восходит не к Строссу, а к трудам Платона и Аристотеля, которые много рассуждали о природе аристократической, монархической и демократической власти и ее влиянии на характер управляемого ею народа. И Платон, и Аристотель на власть смотрели не в современном духе. Для них власть была не системой официальных институтов, а образом жизни, при которой официальные политические институты и неформальные обычаи постоянно дополняют друг друга. Демократический режим порождает особый тип гражданина: в книге 8 «Государства» Платона* представлена данная Сократом широко известная характеристика «демократического человека»: Изо дня в день такой человек живет, угождая первому налетевшему на него желанию: то он пьянствует под звуки флейт, то вдруг пьет одну только воду, то увлекается телесными упражнениями; а бывает, что нападает на него лень, и тогда ему ни до чего нет охоты. Порой он проводит время в занятиях, кажущихся философскими. Часто занимают его общественные дела: внезапно он вскакивает и говорит и делает что придется. Увлекается он людьми военными — туда его и несет, а если дельцами, то тогда в эту сторону. В его жизни нет порядка, в ней не царит необходимость; приятной, вольной и блаженной называет он эту жизнь и как таковой все время ею и пользуется (14) [Платон. Избранное. – М.: ACT, 2004. – С. 313. – Пер. А.Н. Егунова.]

Из всех политических мыслителей Нового времени ближе всех к этому античному пониманию власти подошел Алексис де Токвиль. Обратившись к системе власти в США в книге «О демократии в Америке», он начал с анализа ее официальных институтов: Конституции, федерализма, а также сущности законов различных штатов. Но наиболее проницательными оказались приведенные в книге Токвиля наблюдения и замечания относительно традиций, обычаев и общественных нравов американцев. Токвиль писал об их склонности к свободным ассоциациям, морализированию, о природе их религиозности, их непомерной гордости своими демократическими институтами. Токвиль, выходец из французской аристократии, не так желчно отзывался о влиянии демократии на человеческий характер, как Сократ. Но он подобно Сократу полагал, что влияние режима на характер является ключевым моментом для понимания природы власти. Токвиль говорил, что власть в Америке базируется на идее равенства, что определяет характер политических институтов, но также и поведение, и убеждения граждан. В свою очередь, эти неформальные характеристики — социологический и антропологический уровни политической жизни — поддерживают официальные политические институты и вообще делают возможными их существование. Таким образом, режим — в его широком понимании — есть ключ к постижению сущности политической жизни.

Стросс и многие его ученики в своих сочинениях затрагивают тему роли политики в формировании власти. В работе «Естественное право и история» (1953) Стросс критикует английского философа Эдмунда Берка, видного деятеля партии вигов, за его тезис о том, что хороший политический порядок, как правило, основывается на исторически сложившихся совокупностях традиций, обычаев, ценностей и нравов. Подобно Платону и Аристотелю Стросс полагал, что дискуссии о конце обычной жизни не могут быть исключены из политической жизни, чем грешат современные либеральные проекты. Более того (отбросим терминологию школы Стросса), официальные политические институты играют решающую роль в формировании неофициальных культурных норм и обычаев. Между последователями Стросса сейчас идут широкие дискуссии об «основаниях» режима, причем обычно привлекаются такие исторические примеры, как Солон, Ликург или отцы-основатели Америки. Что касается последних, как представляется, все последователи Стросса, как соузианцы, так и вагнерианцы, считают, что на формирование американского характера решающее влияние оказали те политические институты, которые американцы избрали для себя в период между 1776 и 1789 гг. В свою очередь, эти институты не были простым процессом ратификации описанного Берком процесса становления неписаных законов. Иногда они использовали информацию, содержавшуюся в публичных дискуссиях, например, в документах партии федералистов. В конце концов эти дискуссии поднялись на уровень настоящей философской рефлексии (15). Это воззрение на центральную роль политики разделял и Токвиль; он считал, что идея гражданского равенства, плоть от плоти американских политических институтов, может служить объяснением позднейших обычаев и нравов американцев.

Итак, Стросс не был врагом ни политики, ни государства. Он, как и Аристотель, считал, что человек — существо политическое по своей природе и достигает расцвета только благодаря своему участию в жизни города. Именно поэтому «строссианское» крыло неоконсерватизма всегда конфликтует с консерваторами либертарианского* направления. Либертарианское понимание свободы носит только негативный характер: свобода от власти правительства. Адам Вулфсон говорил: «Либертарианство встает на защиту всех мыслимых свобод, за исключением свободы самоуправления… Согласно взглядам неоконсерваторов, подлинная дорога к рабству пролегает через усилия либертарианских и неоконсервативных элит проводить антидемократическую политику, причем исключительно во имя свободы. Но такой подход предполагает лишь узкое, частное понимание свободы. А в результате ослабевает живой, активный интерес к общественным делам. Позволено все, кроме сказанного публично» (16). Таким образом, последователи Стросса и вообще неоконсерваторы в более широком понимании этого слова в провозглашаемой ими тактике смыкаются с традиционными консерваторами и либертарианцами в таких вопросах, как реформы, направленные на достижение благосостояния, но видят проблему в совершенно ином свете. Они обращают особое внимание на развращающее влияние благосостояния на поведение бедных и принципиально не возражают против вмешательства государства.

Администрация Буша поставила «смену режимов» в центр своей внешней политики и, применив военную силу, добилась перемены режимов в Афганистане и Ираке. Исходит ли такая политика из понимания центрального места власти, предлагаемого Строссом и его последователями? Отчасти да, отчасти нет; этот процесс иллюстрирует крайнюю трудность воплощения философских идей в реальной политике.

Нужно думать, что определенные политические проблемы действительно могут быть разрешены лишь путем смены режима. Иными словами, режим составляет и отражает широкий спектр сторон общественной жизни; хотя Сократ и не затрагивал тему внешней политики, трудно вообразить, что в его глазах природа власти не влияет на направленную вовне активность общества. Эта идея неявно содержится в современных теориях международных отношений о «демократическом мире»: национальные государства — не черные ящики или бильярдные шары, равнодушно оспаривающие власть, как считают реалисты. Внешняя политика отражает ценности стоящих за нею обществ. Власть, несправедливая к своим гражданам, вероятно, будет вести себя так же и по отношению к иностранцам. Таким образом, усилия по смене тиранических или тоталитарных режимов путем внешних поощрений и санкций неизменно будут менее эффективными, нежели перестройка коренной природы этих режимов. Польша, Венгрия и Чехословакия были коммунистическими государствами и до 1989 г. входили в Организацию Варшавского договора*. Угроза, которую они несли Западной Европе, была устранена благодаря не договорам о контроле над вооружениями (типа договора об ограничении обычных вооружений в Европе), а преображению этих стран в либеральные демократии.

Дальше — больше: смена режимов в Афганистане и Ираке стала лучшей гарантией устранения угрозы, которую несли Соединенным Штатам, равно как и соседним странам, талибы или Саддам Хусейн. Идея Стросса о центральном месте политики предполагает также, что успешная смена режима в долгосрочном плане благодетельно повлияет на обычаи и нравы общества. Тирания Саддама Хусейна принесла в иракское общество пассивность и фатализм (не будем здесь говорить о жестокостях и насилии), тогда как можно думать, что демократический Ирак будет способствовать расширению личной независимости граждан.

Но правильное понимание строссова толкования режима власти может также поднять красные флаги над усилиями Америки по смене режимов. В таком понимании режим не сводится только к официальным институтам и властным структурам; они формируют лежащие в их основе социальные структуры и сами формируются ими. Составляющими режима являются также религия, родственные отношения, исторический опыт, то есть неписаные законы, управляющие поведением людей. Классическая политическая философия предполагает, что новые режимы могут стать источниками нового образа жизни; но она не утверждает, что последний может установиться легко. В частности, Платон подчеркивает, что необходимо что-то вроде гражданской религии, чтобы убедить людей в том, что существующий «здесь и сейчас» политический порядок основывается на всеобщем миропорядке. Эту мысль высказывает Сократ в книге 10 «Государства» Платона, в мифе об Эре; она же является предметом пространного рассуждения о религии в «Законах». Если выделять центральную тему, в которой Стросс не соглашается с современной концепцией Просвещения, то можно сказать: это тезис о том, что одного разума достаточно для установления стабильного политического порядка, а внерациональные представления об откровении можно устранить из политики.

Таким образом, основание нового политического порядка — дело трудное, и трудное вдвойне для тех людей, кто устанавливает законы для народа и в то же время не погружен в его обычаи, нравы и традиции. История свидетельствует, что немногие управляющие американскими заокеанскими территориями (возможно, исключением можно считать Дугласа Макартура) уделяли большое внимание этому аспекту своей работы (17). [Макартур Дуглас (1880—1964) — с 1945 г. командующий американскими оккупационными войсками в Японии, в 1950— 1951 гг. — командующий операциями американских и южнокорейских сил в ходе войны в Корее. В 1948 г. добивался выдвижения своей кандидатуры на пост президента США от Республиканской партии.] Чаще всего они переносили американский опыт на чужие земли и не замечали институтов, возникавших на почве обычаев и традиций местного населения. Строесоны не верят в универсальность опыта Америки. Ни Стросс, ни античные политические мыслители не считали, что демократия является неизбежностью после падения диктатур.

Токвиль говорил, что демократию ждет триумфальное шествие и она есть всеобщее будущее (18). Но существует большая разница между утверждением Токвиля о широком, многовековом движении к демократии и его убеждением в том, что стабильная демократия может быть учреждена в данном месте в названное время. Токвиль много усилий направил на разъяснение причин того, что демократия в Соединенных Штатах функционируетуспешнее, нежели в его родной Франции. Он исходил из наличия в США того, что сегодня называют «поддерживающими структурами». Получается, что, согласно учению Стросса, значимость режима состоит и в том, что смена режима необходима для изменений в социальном поведении, но осуществить ее исключительно трудно.

Альберт Уолстеттер

Лео Стросс практически ничего не говорил о внешней политике, хотя многие его ученики (или ученики его учеников), может быть, и стремились применить его идеи к политике. Однако этого нельзя сказать об Альберте Уолстеттере, равно как и о таких его учениках, как Пол Вулфовитц, Ричард Пёрл, Залмай Халильзад и других людях, как служащих в администрации Буша, так и близких к ней.

Уолстеттер был специалистом по математической логике. Он работал в корпорации «РЭНД» в период ее расцвета в 1950-е гг., а затем преподавал в Чикагском университете. На протяжении своей карьеры он глубоко интересовался двумя важнейшими вопросами. Во-первых, это проблема широкого сдерживания. Уолстеттер выступал против убеждения, распространенного в эпоху начала «холодной войны» и поддерживавшегося такими стратегами, как французский генерал Пьер Галуа, что экономичным и эффективным средством национальной обороны является минимальное ядерное сдерживание. Наибольшую известность в кругах публичных политиков Уолстеттер получил благодаря выполненному в 1954 г. исследованию в размещении ВВС США; оно показало уязвимость американских стратегических бомбардировщиков с ядерными боезарядами, расположенных вблизи границ СССР, перед угрозой превентивного удара. Просто иметь ядерные средства сдерживания мало; государства, строя свои стратегические планы, должны заботиться о безопасности своих средств сдерживания. В этом исследовании Уолстеттер сформулировал концепцию первого и второго ударов, которая стала стержнем теории сдерживания эпохи «холодной войны» (19).

Вторым предметом многолетнего внимания Уолстеттера была проблема распространения ядерного оружия. Он скептически относился к режиму нераспространения, установленному Договором о нераспространении 1968 г., который предусматривал право использовать ядерную энергию в мирных целях и при этом предотвращать распространение ядерного оружия*. [* Этот договор, подписанный СССР, США, Великобританией и другими государствами, вступил в силу в марте 1970 г.]

Уолстеттер считал, что эти два применения ядерной энергии невозможно четко разграничить. Его опасения сегодня оправдываются на Ближнем Востоке, где в соответствии с Договором 1968 г. Иран получил право производить обогащенный уран для использования ядерной энергии в мирных целях, а это является отличным прикрытием для тайной программы создания ядерного оружия.

По мнению Уолстеттера, вопрос о нераспространении ядерного оружия связан с вопросом о расширенном сдерживании. Хотя может показаться, что мир, в котором многие государства обладают ядерным оружием, будет стабильным благодаря взаимному сдерживанию, на деле это будет так только тогда, когда эти государства будут обладать возможностью нанесения второго удара. Небольшие, нарождающиеся ядерные силы с большей вероятностью будут источниками нестабильности, поскольку провоцируют противника на превентивные удары.

Неизвестно, считал ли сам Альберт Уолстеттер себя неоконсерватором, но он и его ученики более или менее тесно примыкали к неоконсерватизму, поскольку Уолстеттер с тревогой смотрел на угрозу, исходившую от Советского Союза. Он не разделял господствовавшего в 1960-е — 1970-е годы мнения, что угрозы взаимного и гарантированного уничтожения достаточно. Он утверждал, что угроза уничтожить десятки или сотни миллионов мирных граждан как аморальна, так и неправдоподобна. Он указывал на то, что в условиях высокой точности межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и развертывания большого числа ядерных боеголовок мыслима такая война, когда, скажем, СССР нанесет первый удар по наземным американским ядерным базам и сохранит достаточный потенциал, чтобы предотвратить контрудары с ПЛАРБ США по своим городам.

Хотя большинство сценариев противостояния также предусматривают гибель миллионов людей по обе стороны вследствие выпадения радиоактивных осадков и других вторичных эффектов, такая война по крайней мере мыслима в отличие от сценариев массового уничтожения, основанных на ударах по городам. Уолстеттер утверждал, что Советский Союз в прошлом шел на большие потери в политических целях и потому не исключено, что в будущем его остановит его уязвимое положение.

Уолстеттер, Вулфовитц, Пёрл и такие политические деятели, как сенатор Генри М. Джексон («Совок»), а также такие члены прежних администраций, как Пол Нитце, который работал с Вулфовитцем в так называемой «команде Б», созданной для изучения советской угрозы, объединились против Генри Киссинджера и других республиканцев и демократов центристского направления, которые стремились к контролю над стратегическими вооружениями в интересах обеспечения взаимного и гарантированного уничтожения. Уолстеттер и его союзники критиковали договор ОСВ за то, что он не остановил нарастание мощи Советского Союза и тем самым не предотвратил ослабление сдерживания.

Итак, Уолстеттер разделял с другими неоконсерваторами недоброжелательный взгляд на Советский Союз и соглашался с ними и учениками Стросса в том, что природа власти влияет на внешнюю политику. В отличие от них он представил свой анализ международных отношений, оборонной политики и проблем безопасности. В конце 1970-х — 1980-х гг. его внимание обратилось к Персидскому заливу, ирано-иракской войне и нарождающейся проблеме распространения ядерного оружия на Ближнем Востоке. Таким образом, он и его ученики сыграли ключевую роль в распространении широкой, универсальной сети неоконсервативных воззрений на отдельные приоритеты внешней политики. Благодаря влиянию Уолстеттера на таких деятелей, как Роберт Бартли, многолетний ведущий колонки в газете «Уолл-стрит джорнал», эти приоритеты стали жестким противовесом линии Киссинджера и детанту — политики разрядки напряженности были инкорпорированы в политику после того, как президентом был избран Рональд Рейган.

Красной нитью через труды Уолстеттера проходит тема ведения военных действий путем нанесения ударов все более высокой точности. Что касается ядерного оружия, боеголовки индивидуального наведения (MIRV) создали возможность нанесения контрудара тяжелыми ядерными ракетами, тогда как тактика ведения войны обычными средствами с их уровнем точности предполагала, что должны быть сровнены с землей целые города с их гражданским населением, как это происходило при производимых союзниками бомбардировках Германии и Японии. Уолстеттер доказывал, что точечные удары более гуманны, чем практика Второй мировой войны, когда сотни тысяч ни в чем не повинных граждан погибли при атаках на такие города, как Дрезден, Гамбург, Токио и Хиросима.

Однако реальное использование точечных ударов в обычной войне влекло за собой некоторые непредусмотренные результаты. К началу 1990-х гг. технологическая революция, столь проницательно предсказанная Уолстеттером, во многом стала реальностью. Еще в дни первой войны в Персидском заливе американцы увидели, как их бомбы уничтожают конкретные строения и транспортные средства. Старые бомбардировщики В-52, оснащенные так называемой единой системой прямого боевого наведения (ЕСПБН) и «умными» бомбами для точного бомбометания послужили основным средством боевых действий во время войны в Афганистане; с ними выходили на связь конные бойцы сил Северного альянса. Эти новшества, а также революция в информационных и коммуникационных технологиях обеспечили быстрые изменения в средствах и способах ведения войны.

Этот переход к более экономичной, маневренной и мобильной форме войны, «военная трансформация», которую горячо отстаивал министр обороны Доналд Рамсфелд, повысила вероятность американского военного вмешательства. Сложилось представление, что США могут вести войну с минимальными потерями в рядах своих сил. Война в Персидском заливе 1991 г. унесла менее двухсот жизней. В ходе многочисленных вторжений, предпринятых администрацией Клинтона в такие страны, как Гаити и Босния (последнее привело к боям в Косово в 1999 г.), не погиб ни один американец. Судя по всему, Рамсфелд намеревался осуществить вторжение в Ирак наименьшими силами с тем, чтобы продемонстрировать применимость новой военной стратегии.

Конечно, Соединенные Штаты только выиграют, если в войне погибнет как можно меньше американцев. С другой стороны, успехи американских военных технологий в 1990-е гг. создали иллюзию того, что военная интервенция всегда будет столь же триумфальной и недорогой, как это было в Заливе и в Косово. Война в Ираке явственно показала ограниченность такой легкой, мобильной войны: США могут сокрушить военную мощь любого существующего сегодня противника, но данная тактика не дает им преимуществ в условиях длительного противостояния. ЕСПБН и управляемые через телесистемы ракет средней и малой дальности (РСМД) и ПТРУС разят как участников боевых действий, так и тех, кто в них не участвует, причем не помогают солдатам ВС США осваивать арабский язык. Итак, сам тип профессиональной, составленной исключительно на добровольной основе, армии, возникший в годы изнурительной Вьетнамской войны, пригоден лишь для краткосрочных и интенсивных боевых действий. Если Соединенные Штаты всерьез хотят добиваться смены режимов на деле и настроены использовать военную силу в политических целях, им понадобится военная структура, во многих отношениях отличная от той, которая рисовалась Альберту Уолстеттеру.

Великое слияние

Отцы-основатели неоконсерватизма — Кристол, Белл и Глейзер — в конце концов пришли к различным политическим взглядам. Кристол приветствовал реформы администрации Рейгана и стал республиканцем, тогда как Белл и Глейзер приняли центристские позиции, менее лояльные. Дэниэл Патрик Мойнихен остался демократом и в 1996 г., будучи сенатором от штата Нью-Йорк, голосовал против билля о реформах ради благосостояния.

Если учесть, что истоки неоконсервативного движения лежат в антикоммунизме левого толка, то мы не должны удивляться тому, что неоконсерваторы — по большей части — были настроены оппозиционно по отношению к реалистической внешней политике 1970-х гг., которую проводил Генри Киссинджер. В основе реализма, согласно определениям теоретиков международных отношений, лежит тезис о том, что во всех нациях, невзирая на характер существующего режима, идет борьба за власть. Временами приверженец реализма может быть релятивистом и агностиком по отношению к режиму. Как правило, реалисты не считают, что либеральная демократия является потенциально универсальной формой правления или же, что базовые ценности человечества, лежащие в ее основе, всегда выше ценностей, исповедуемых недемократическими обществами. Они нередко высказываются против насаждения демократического идеализма, поскольку он, по их представлениям, может вызвать дестабилизацию.

Генри Киссинджер был реалистом классического типа; этой позиции он последовательно придерживался со времен своей докторской диссертации о Меттернихе и до его magnum opus (Magnum opus — главный труд {лат.), посвященного дипломатии (20). Его усилия сначала в качестве советника президента по национальной безопасности, а затем государственного секретаря по проведению в жизнь политики разрядки напряженности в отношениях с Советским Союзом отражали его мнение о том, что СССР является константой в международных делах. По мнению Киссинджера, США и другие демократические государства должны приспосабливаться к существующим условиям, не упуская из виду масштабы своей мощи. Так что неудивительно, что многие неоконсерваторы поддержали Рональда Рейгана в противостоянии либеральной демократии и советского коммунизма и не потупили смущенно глаза, когда президент США заговорил о Советском Союзе как об «империи зла».

С другой стороны, с конца 1970-х гг. стало гораздо сложнее отделять неоконсерватизм от других течений внутри американского консерватизма, восходящих к идеям местного самоуправления, религиозного и социального консерватизма или американского национализма. Непростой задачей стало даже определить, кто есть неоконсерватор. И тому были две причины. Первая состоит в том, что многие неоконсервативные представления были чистосердечно восприняты традиционными консерваторами, да и более широкими кругами американского общества. Пусть Рональд Рейган и тешил публику разговорами о «королевах благосостояния», но дискуссии о благосостоянии приобрели куда более серьезный характер, когда эмпирические социальные исследования, итоги которых были опубликованы на страницах «Общественного интереса», подтвердили наличие связи между социальными программами типа ПСНД и социальным иждивенчеством. В области внешней политики такие жесткие проводники «холодной войны», как Пол Нитце, оказались рядом с неоконсерваторами в оппозиции к проводившейся Киссинджером политике соглашений с СССР.

Вторая же причина такого слияния заключалась в том, что многие неоконсерваторы стали разделять взгляды традиционных консерваторов на внутреннюю политику. Мы можем с уверенностью говорить о том, что не существует родовой близости между первоначальными взглядами группы Городского колледжа и «Общественного интереса» (как-никак, большинство ее членов поначалу считали себя социалистами) и консервативной идеологией свободного рынка, исповедуемой Рональдом Рейганом (21). И все же к началу 1980-х гг. многие неоконсерваторы примирились с американским капитализмом. Они не были столь же искренними его адептами, как последователи Людвига фон Мизеса или Фридриха Хайека*, но критика рыночного капитализма никогда не была основным пунктом их теории. К 1990-м гг. это слияние распространилось и на взгляды на вопросы культуры и религии. При этом неоконсерваторы по-прежнему дистанцировались от таких консерваторов-джексонианцев, как Патрик Бьюкенен*, в вопросах иммиграции и свободной торговли (Бьюкенен в основном поддерживал эти процессы) (22).

Вследствие слияния неоконсерватизма с другими течениями внутри американского консерватизма сформулировать собственно неоконсервативные постулаты трудно. Сегодняшние противники неоконсерваторов очень преувеличивают единство взглядов в той группе, члены которой называют себя неоконсерваторами начиная с 1980-х гг. Особенно резко отсутствие единства в среде неоконсерваторов обнаружилось после неожиданного краха коммунизма в 1989— 1991 гг. Тогда исчез главный вектор внешней политики, и неоконсерваторы принялись спорить между собой о национальных интересах Америки в постбиполярный период.

Выше я говорил о важности природы режима и о вреде неявного реалистического релятивизма, роднящего многих неоконсерваторов. Но в начале 1990-х гг. среди неоконсерваторов не было разногласий насчет того, в какой степени внешняя политика США должна быть направлена на распространение демократии и защиту прав человека, или о степени вовлеченности Америки в мировую политику. Оуэн Харрис, редактор «Национального интереса», где публиковались статьи многих неоконсерваторов, сам рекомендовал себя как реалиста (указывая при этом на свое австралийское гражданство) и отстаивал более узкое понимание национальных интересов Америки. Еще в 1980-е гг. Ирвинг Кристол утверждал, что Соединенные Штаты должны дистанцироваться от Европы. Основанный им журнал «Национальный интерес» предлагал более ограниченное видение роли Америки в современном мире. Здесь имели место активные дискуссии между авторами, называвшими себя неоконсерваторами, по таким ключевым вопросам внешней политики 1990-х гг., как американо-китайские отношения, расширение НАТО и целесообразность вторжения на Балканы.

Кристол, Каган и 1990-е годы

Экспансионистская, интервенционистская политика установления демократий, которую Макс Бут назвал жестким вильсонианством (23), а другие аналитики — «вильсонианством на стероидах», в значительно большей степени является продуктом творчества аналитиков следующего поколения, таких как сын Ирвинга Кристола Уильям и Роберт Каган. Именно они выступили за такую внешнюю политику на страницах журнала Уильяма Кристола «Уикли стандард» в середине и в конце 1990-х гг. Усилия Кристола и Кагана по уточнению неоконсервативной внешней политики в систематизированном виде были впервые отражены в их статье, опубликованной в 1996 г. в журнале «Форин эффэйрз»; позднее эта статья составила основу книги «Сегодняшняя опасность» (2000). Там была определена нео-рейгановская программа Республиканской партии. Данный материал восходит к призыву Джин Киркпатрик (представитель США в ООН в период президентства Р. Рейгана.) к возврату к американской «нормальности» по окончании «холодной войны» взамен «благодетельной гегемонии» при лидерстве Америки, к политике «противостояния, подрыва возникающих диктатур и враждебных нам идеологий… защите американских интересов и принципов либеральной демократии… и помощи движениям, борющимся против самых экстремальных проявлений зла в человеческой жизни» (24).

Эту нео-рейгановскую внешнюю политику часто называют вильсонианской, но на самом деле она представляет собой вильсонианство за вычетом международных институтов (25). Надо помнить, что Вудро Вильсон стремился установить мирный и демократический порядок, распространяя либеральную демократию путем внедрения либерального международного права через Лигу Наций. Эта традиция либерального интернационализма оставалась важной составляющей американской внешней политики и при администрациях Рузвельта и Трумэна, прилагавших усилия к созданию ООН, но она полностью отсутствует в неоконсервативных программах, выдвигавшихся как старшим, так и младшим поколениями. Кристол и Каган отстаивали не международные институты; они выдвигали на первый план три других инструмента укрепления влияния США: подавляющее военное превосходство, восстановление отношений с союзниками США и создание системы противоракетной обороны как средства защиты американской территории от контрударов (26).

Кристол и Каган открыто заявляли, что смена режимов должна быть центральным элементом отстаиваемой ими нео-рейгановской политики. Они утверждали, что попытки заставить тиранические режимы вести себя цивилизованно, соблюдать международное право и всеобщие нормы в конечном счете непродуктивны, и только демократизация может принести государствам долговременное согласие и общность интересов. Они писали: в 1991 г. США совершили ошибку, когда не двинулись на Багдад с целью устранения Саддама Хусейна, а силы НАТО должны были выйти за пределы Косово и покончить с укрепившимся в Сербии режимом Милошевича. Эти публицисты призывали к смене режимов не только в «странах-изгоях», таких как Ирак, Северная Корея и Иран, но и в Китае, который — до событий 11 сентября — являлся важнейшим оппонентом США в системе международных отношений.

В основе воззрений Кристола и Кагана лежало убеждение в том, что подобная активность во внешней политике лучше всего отвечает интересам Соединенных Штатов. Но за ними стоял и менее очевидный политический расчет. В годы президентства Клинтона, когда Соединенные Штаты, по всей видимости, не испытывали серьезных угроз извне, Дейвид Брукс, в то время редактор «Уикли стандард», начал пропагандировать политику национального величия, образцом которой считал политику администрации Теодора Рузвельта* (27) (Рузвельт Теодор (1858-1919)-26-й президент США (1901-1909). Проводил экспансионистскую политику «большой дубинки».). Идея национального величия виделась как противоядие против антиправительственной либертарианской политики того крыла Республиканской партии, которое выступало за изоляционизм в годы Второй мировой войны и могло вновь к нему обратиться. (Изоляционизм — направление во внешней политике США, основанное на идее невмешательства в вооруженные конфликты вне Американского континента.) В этом можно видеть более широкую тенденцию в жизни Америки, впервые отмеченную еще Алексисом де Токвилем: стремление отойти от больших общественных вопросов и обратиться к узким интересам, относящимся к семье и кругу друзей.

Идея национального величия неизбежно проявляет себя во внешней политике, поскольку эта сфера является предметом общественного интереса и связана с вопросами жизни и смерти людей. Более того: несколько раз Кристол указывал, что лидеры Республиканской партии всегда лучше разбирались с внешнеполитическими проблемами, чем с внутренней политикой или экономикой. Республиканцы, таким образом, выстраивают внешнюю политику на основе весьма абстрактных представлений о внутренней политике: Америка нуждается в национальном проекте, дабы отвлечься от таких вопросов, как бум на фондовом рынке или скандал с Моникой Левински. При построении внешней политики они не исходят из сущности внешнего мира.

Позиции Кристола и Кагана привели их к конфронтации с влиятельными кругами Республиканской партии в конце 1990-х гг. Жесткое вильсонианство этих журналистов привело к тому, что они поддержали многие направления политики администрации Клинтона, в частности гуманитарные акции на Балканах и в Африке, и резко осудили международную деятельность как реалистов типа Киссинджера, так и националистов-джексонианцев из Республиканской партии. Они также оказались в оппозиции ко многим другим деятелям, таким как Джин Киркпатрик и Чарльз Краутхаммер, которые заявляют себя как неоконсерваторы, а они в то время имели гораздо более ограниченные взгляды на национальные интересы Америки.

Для работ неоконсерваторов в 1990-е гг. характерно отсутствие интереса к вопросам мировой экономики и развития. Большая часть последних требований к международным институтам вызвана потребностями мировой торговли и инвестиций. Это привело к созданию таких организаций, как ГАТТ (Генеральное соглашение о тарифах и торговле), Всемирная торговая организация (ВТО) (ВТО является правопреемником (с 1995 г.) ГАТТ, заключенного в 1947 г.), Всемирная организация интеллектуальной собственности (ВОИС) (Создана в 1967 г.; с 1974 г. находится под эгидой ООН.) и т.п. Неоконсерваторов в основном интересовали проблемы политики, безопасности и идеологии; они сформулировали относительно немного тезисов о глобализации, конкуренции, развитии и о некоторых других предметах. Статьи, опубликованные в неоконсервативных изданиях и посвященные вопросам экономики, как правило, были адресованы профессиональным экономистам. На раннем этапе существования неоконсервативного движения появлялись критические исследования о капитализме новейшей эпохи, но со временем стали все чаще появляться труды неоконсерваторов, написанные в духе современного американского экономического неоконсерватизма (28).

Поскольку взгляды Кристола и Кагана, несомненно, связываются с идеологией неоконсерватизма и с политикой администрации Джорджа У. Буша, крайне сложно переформулировать принципы нашей внешней политики. Но при этом должно быть ясно, что неоконсервативное наследие имеет сложный характер и потому предполагает особый политический подход к Китаю, Ираку и странам Европы; подход, который необязательно вытекает из взглядов Кристола и Кагана.

Был ли неоконсерватором Рональд Рейган? А Джордж У. Буш?

Факт слияния неоконсерваторов с курсом американских политиков 1980-х гг. поднимает ряд интересных вопросов о том, кто есть неоконсерватор. Крис-тол и Каган открыто претендовали на принадлежность к рейганизму и формировали свои внешнеполитические принципы на основе политики Рейгана. В какой степени внешняя политика Джорджа У. Буша является простым продолжением традиции рейганизма и можно ли потому считать президента Буша неоконсерватором?

На определенном уровне было бы странно назвать Рейгана или Буша неоконсерваторами. Неоконсерваторы на заре существования движения были (по преимуществу) интеллектуалами еврейского происхождения, которым нравилось читать, писать, доказывать и дискутировать. В некотором смысле их характеризовали главным образом интеллект, способность к рефлексии, тонкость ума и гибкость в интеллектуальных дебатах, и это отделяло их от прежних консерваторов.

Из двух президентов, о которых идет речь, на мой взгляд, более определенно можно назвать неоконсерватором Рональда Рейгана. Как ни тяжело признать это его врагам, Рональд Рейган был интеллектуалом: приблизительно в первое десятилетие своей деятельности он высказывал идеи и суждения о коммунизме, свободном рынке, американских ценностях и отрицательных сторонах господствовавшей либеральной ортодоксии. Более того, с группой Городского колледжа его роднило то, что он пришел к антикоммунизму с левых позиций: в политике он начинал как демократ, почитатель Франклина Рузвельта и профсоюзный лидер Гильдии киноактеров. Он получил представление о природе коммунизма, которое, по-видимому, пришло к нему в ходе его борьбы с коммунистами и сочувствующими коммунистам в Голливуде. Его внешняя политика резко отличалась от политики администраций Джимми Картера и Никсона—Форда—Киссинджера. Он был твердо убежден в том, что внутренний характер правительства определяет его поведение на международной арене, и изначально не желал идти на компромиссы с Советским Союзом, поскольку лучше многих видел его внутренние противоречия и слабости (29).

Что касается вопроса о том, является ли (или являлся в прошлом) неоконсерватором Джордж У. Буш, то мне представляется, что он сделался таковым в начале своего второго президентского срока. Будучи кандидатом в президенты, он относительно мало говорил о вильсонианском уклоне во внешней политике. Широко известно заявление, сделанное им в 2000 г.: «Я не думаю, что наши войска следует использовать для того, что называется национальным строительством. Я думаю, что войска должны использоваться для того, чтобы сражаться и побеждать». Доверенное лицо Буша, будущий советник по вопросам национальной безопасности и государственный секретарь США Кондолиза Райc говорила, что «армия США не должна служить эскортом для школьников» на Балканах, и настаивала на том, чтобы войска были возвращены в США. Первые обоснования войны в Ираке, как правило, не содержали вильсонианской терминологии; речь тогда шла об угрозе, состоящей в том, что Ирак обладает ОМП и связан с терроризмом. Президент Буш поставил более обширную задачу политического преобразования только за месяц до начала боевых действий, когда официально провозгласил целью войны демократизацию Ирака наряду с общей программой политических преобразований на Ближнем Востоке (30).

Ко времени своей второй инаугурации Буш принял многие положения неоконсерваторов, во всяком случае, в предвыборных выступлениях. Он ничего не говорил о терроризме, мало говорил о безопасности, зато отстаивал идею универсальности демократических ценностей («Рано или поздно стремление к свободе зарождается в каждом разуме и в каждой душе»). Он связывал внутренний режим с характером действий на международном уровне (стимулирование демократии «есть настоятельное требование в интересах безопасности нашей страны») и подчеркивал, что «сохранение демократии на нашей земле все больше зависит от успехов демократии в других странах».

Многие аналитики обратили внимание на то, что Буш перешел к вильсонианству главным образом потому, что лишился ключевого фундамента своей администрации — война в Ираке закончилась. Возможно, это и верно, но коль скоро политика определена, не имеет значения, каким путем президент пришел к ней. Вряд ли можно сомневаться: Буш верит в то, что говорит о важности распространения демократии, во всяком случае, как принципа. Проблема второго срока Буша заключается в том, что политика, проводившаяся им в течение первого срока, породила слишком много недовольства и он дискредитировал в сущности здравую идею распространения демократии. Его попытки постфактум оправдать превентивную войну в идеалистическом духе привели к тому, что многие его оппоненты стали желать прямо противоположного вообще тому, к чему стремится он.

Подводя итоги

Теперь, когда само слово «неоконсерватор» стало бранным, мы должны оглянуться на неоконсервативное наследие, накопленное не за пять, а за пятьдесят лет. Как было замечено выше, уже четверть века существуют большие различия во взглядах тех, кто считает себя неоконсерватором, и у них нет ничего, что можно было бы счесть общей линией партии. Тем не менее мы можем выделить четыре фундаментальных принципа, которые характеризуют неоконсервативную мысль, логически объясняют политические воззрения неоконсерваторов и отличают их от представителей других школ, занимающихся вопросами внешней политики. Вот эти принципы:

• Убеждение, что внутренний характер режима влияет на внешнюю политику, которая должна отражать глубинные ценности либерально-демократических обществ. Мнение, что внутренний характер режима важен для поведения страны на международной арене, неоконсерваторы отстаивают очень последовательно, тогда как реалисты придерживаются альтернативного взгляда: все государства стремятся к господству вне зависимости от типа режима. Первые антисталинисты неоконсервативного толка смотрели на «холодную войну» как на противостояние идеологий и ценностей, противостояние, которое продолжалось до эпохи Рейгана. Стоял вопрос: как вести себя с Советским Союзом? Строссовское крыло неоконсерваторов также видело в режиме центральный организационный политический принцип.

• Убеждение, что американская мощь уже использовалась и может быть использована в нравственных целях и Соединенным Штатам необходимо по-прежнему активно участвовать в международных делах. В неоконсервативной внешней политике есть реалистический аспект, состоящий в том, что мощь часто бывает необходима для решения задач нравственного характера. США, господствующая в мире держава, несут особую ответственность в области безопасности. Это проявилось на Балканах в 1990-е гг., и так было в годы Второй мировой войны, когда нужно было сокрушить Гитлера.

• Недоверие к масштабным проектам социального строительства. Нежелательные последствия программ социального планирования — постоянная тема сочинений авторов неоконсервативного направления, что связывает критику сталинизма 1940-х гг. со скептическим взглядом «Общественного интереса» в 1960-х годах на проект «Великого общества».

• Наконец, скептицизм в отношении легитимности и эффективности механизмов международного права и международных институтов при обеспечении безопасности или справедливости. При этом неоконсерваторов называют вильсонианцами, тогда как сам Вудро Вильсон стремился распространять демократию через Лигу Наций. Мечта о том, что политика силы может быть трансформирована и заменена международным правом, и сегодня распространена среди американских либеральных интернационалистов и многих европейцев. В этом отношении неоконсерваторы сходятся с реалистами: международное право — слишком слабый инструмент, чтобы оно могло внедрить строгие правила и обуздать агрессию. Они очень скептически относятся к ООН как международному арбитру или как пути к справедливому миру. Для многих неоконсерваторов недоверие к ООН не распространяется на все формы многостороннего сотрудничества. Многие неоконсерваторы положительно относятся, например, к НАТО и верят в коллективные действия, основанные на общих демократических принципах (31).

В центральном вопросе, объединяющем неоконсерваторов, — всемирной борьбе против коммунизма, они более последовательны, нежели их оппоненты, в своем фундаментальном анализе природы проблемы и путей ее решения. Здесь они даже более правы, чем сознают сами. В первые годы «холодной войны» значительная часть американцев, от Джона Ф. Кеннеди и Хьюберта Хэмфри [* Хэмфри Хьюберт (1911 — 1978) — вице-президент США в администрации Л.Б. Джонсона и кандидат в президенты США от Демократической партии на выборах 1968 г.] до Пола Нитце и Джорджа Кеннана, считала коммунистический тоталитаризм единственным источником зла. Хотя термин «смена режимов» тогда не применялся, многие участники раннего этапа «холодной войны» считали, что источник советской угрозы кроется в природе режима и угроза будет сохраняться до тех пор, пока сам режим не будет устранен.

Однако после Вьетнамской войны возник совершенно иной взгляд, выразившийся в словах президента Джимми Картера о том, что Запад «живет в чрезмерном страхе перед коммунизмом». Эту позицию разделяли левые, сочувствовавшие социалистическим планам коммунистов, а осуждали только их средства, а также реалисты правого толка, принимавшие коммунизм как альтернативную форму правления, к которому западным демократиям придется приспосабливаться. После Вьетнамской войны неоконсерваторы продолжали нести факел «холодной войны» — взгляд на коммунизм как единственный источник зла.

Мыслящие люди среди левых в Америке и Европе высмеивали Рональда Рейгана за выдуманный им ярлык для Советского Союза и его союзников как «империи зла» и за призыв к Михаилу Горбачеву не просто реформировать систему, но и «разрушить эту стену». Ричард Пёрл, помощник президента по обороне и политике международной безопасности, подвергся критике за его бескомпромиссную, жесткую линию, а предложенный им нулевой вариант в отношении ядерных РСМД (то есть полное уничтожение таких ракет) — за безнадежный отход от biеп pensant [* Bien pensant — благонамеренный (фр.).] центристской внешней политики экспертов из таких организаций, как Совет по внешним связям и Государственный департамент. Общество ощущало, что надежды сподвижников Рейгана на победу в «холодной войне», а не на ее сдерживание, утопичны, а потому опасны (32).

Тем не менее в 1989—1991 гг. состоялась именно победа в «холодной войне». Горбачев согласился не только на нулевой вариант, но и на радикальное сокращение обычных вооружений. После этого он не сумел воспрепятствовать отпадению Венгрии, Польши и Восточной Германии от коммунистической империи. Коммунизм рухнул в течение каких-то двух лет из-за его внутренних нравственных недостатков, а после смены режимов в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе угроза со стороны Варшавского пакта перестала существовать (33). Бывшие субъекты «империи зла», такие как Польша, Чехословакия и Эстония, ничего не имели против моралистической риторики Рейгана и по сей день осуждают желание столь многих жителей Западной Европы забыть о причине освобождения этих стран от советского владычества. Нынешний раскол между старой и новой Европой можно прямо связать со сменой режимов: новые европейцы знали, что их положение не переменится радикально до тех пор, пока они не воссоединятся с демократическим Западом.

Границы НАТО ныне отодвинулись к Ботническому заливу и реке Одер, а народные волнения на Украине, которые в 2004—2005 гг. привели к власти Виктора Ющенко, показали, что демократическая волна, возможно, еще не схлынула. Быстрое, неожиданное и по большей части мирное падение коммунизма подтвердило правомерность концепции смены режимов в международных отношениях. И все же это неожиданное доказательство создало почву для ошибочного поворота многих неоконсерваторов, совершившегося на протяжении последующего десятилетия и имевшего прямые последствия для их внешней политики после событий 11 сентября. Проблема имеет два аспекта: интерпретацию того, что произошло в 1989 г., и психологическое отношение неоконсерваторов к их политическим оппонентам.

Восемьдесят девятый год был annus mirabilis [Annus mirabilis — год чудес (лат.)], политическим чудом, которого не мог предвидеть даже Рональд Рейган, считавший, что коммунизм движется «в мусорную корзину истории». По-видимому, всякий, кто изучал Советский Союз, вне зависимости от того, левых или правых взглядов он придерживался, считал, что смена режимов в Восточной Европе не произойдет мирным путем и страны этого региона столкнутся с жесткими санкциями со стороны СССР. Все предполагали, что политбюро правящих партий в Польше и Восточной Германии, равно как и московское, расколоты на реформаторов и сторонников жесткой линии, и последние, когда дело дойдет до лобового столкновения, упрутся и станут сопротивляться переменам с помощью военной силы. Тот факт, что У сторонников жестких мер недостало духу пойти на такую борьбу, заставляет предположить, что сердце коммунистической системы оказалось прогнившим гораздо глубже, чем мог предполагать практически каждый (34).

Есть два варианта реакции на чудо. Кто-то скажет, что «чудеса бывают», и станет отчаянно надеяться на повторение чуда. В случае краха коммунизма такое понимание проявилось в распространении опыта Центральной Восточной Европы (ЦВЕ) на остальной мир. Понятно, что страны ЦВЕ искали освобождения от жестокой тирании. Исчезновение советской власти стало подобно взрыву плотины, вследствие которого река возвращается в естественное русло. Когда-то нас ввели в заблуждение те, кто говорил, что жители Восточной Европы научились любить свое рабство; так что мы не должны недооценивать всеобщего стремления к демократии.

Другой вариант — вознести благодарность Господу за необыкновенную удачу, положить в карман все заработанное и поразмыслить об исключительности обстоятельств, свидетелями которых нам довелось стать. Можно думать, что волна либеральной демократии — это наше будущее, не считая при этом, что чудовищные тиранические режимы рассыплются в прах без единого выстрела. С опозданием мы увидели, что коммунизм — это на редкость пустая и искусственная идеология, не имеющая органических корней в обществах, где она насаждалась. Возвращение стран ЦВЕ к демократии тесно связано с тем обстоятельством, что они — высокоразвитые европейские страны, чей естественный прогресс был задержан страшными событиями XX века. Но это не означает, что все диктатуры не имеют социальных корней или исчезнут так же легко и мирно, как восточноевропейский коммунизм. Многие читатели восприняли мою книгу «Конец истории и последний человек» как попытку обосновать первый подход: что у всех людей в мире существует тяга к свободе, которая неизбежно приведет их к либеральной демократии, и мы живем в век ускоряющегося транснационального движения к либеральной демократии. Это неверное прочтение (35). «Конец истории и последний человек» — это разговор о модернизации. Изначально универсально не устремление к либеральной демократии, а желание жить в современном обществе, с его технологиями, высокими жизненными стандартами, здравоохранением и доступом к окружающему миру. Экономическая модернизация, если она проходит успешно, как правило, требует участия в политической жизни, а значит, создания среднего класса, имеющего собственность, которую нужно охранять, высокого уровня образования и большей требовательности граждан к признанию их индивидуальности. Либеральная демократия — один из побочных продуктов процесса модернизации и становится предметом всеобщих устремлений только в ходе истории. Я никогда не выстраивал последовательной теории модернизации с указанием четких стадий развития и определенных экономических результатов. Случайности, характер управления и идеи всегда осложняют наши представления, и при этом серьезный регресс возможен, если не вероятен.

Исследователь Кен Джоуитт точно изложил мои взгляды и их отличия от подходов администрации Буша:

Изначально, пусть и в неявной форме, администрация Буша подписалась под тезисом о «конце истории», гласящем, что «остальной» мир более или менее естественным путем сделается похожим на Запад вообще и на Соединенные Штаты в частности. События 11 сентября многое изменили. После них администрация Буша пришла к выводу, что исторический прогноз Фукуямы носит чересчур пассивный характер. Фукуяма недостаточно внимателен к рычагам исторических изменений. История, согласно заключениям администрации Буша, нуждается в сознательной организации, лидерстве и направлении. По величайшей иронии, определение администрацией Буша смены режимов как ключевого компонента ее антитеррористической политики, соответствующей ее стремлению к построению демократического капиталистического мира, привело к возникновению активной «ленинистской» внешней политики взамен пассивной «марксистской» социальной телеологии Фукуямы (36).

Я не любил ленинизм в его оригинальной версии и скептически смотрел на то, что администрация Буша сделалась «ленинистской». Демократия, в моем понимании, станет всемирной в ходе долгого процесса. Но вопрос о том, сможет ли быстрый и относительно безболезненный переход Польши, Венгрии и даже Румынии повториться в других регионах мира, остается открытым.

В границах прежнего коммунистического мира существовал широкий спектр возможных результатов трансформации — от быстрого перехода к демократии и рыночной экономике, как в Польше или Эстонии, до сохранения авторитарных режимов, как в Белоруссии и многих государствах Средней Азии. Лидеры, история, культура, географическое положение и многие другие определяющие факторы разнились в разных странах бывшего коммунистического мира и в большой мере влияли на успех политических изменений. Как будет показано ниже, демократические перемены проходят тяжело, и не менее трудно стимулировать экономическое развитие. Это означает, что трансформации взрывного характера, которые мы наблюдали в коммунистическом мире и которые положили конец «холодной войне», скорее исключение, а не правило.

Такие неоконсерваторы, как Кристол и Каган, иначе интерпретировали события. В работе «Современные опасности» они писали:

Идея об использовании американской мощи для смены режимов в государствах с диктаторскими формами правления в глазах многих отдает утопией. На самом же деле она предельно реалистична. Есть что-то ложное в заявлениях о невозможности распространения демократических перемен за пределами страны, и об этом нам говорит опыт трех последних десятилетий. Почему мы будем утопистами, предполагая смену режима в таком государстве, как Ирак, после того как мы видели, как демократические силы смели диктатуры в таких непростых странах, как Филиппины, Индонезия, Чили, Никарагуа, Парагвай, Тайвань и Южная Корея? Что утопического в усилиях по борьбе с коммунистической олигархией в Китае после того, как значительно более могущественная и, по всей видимости, более стабильная олигархия рухнула в Советском Союзе? Коль скоро демократические перемены в эти тридцать лет очищали мир с беспрецедентной быстротой, разве «реалистично» утверждать, что более побед не будет?(37)

Это убеждение в неизбежности демократических преобразований базировалось на двух обстоятельствах. Первое — это понимание межкультурной привлекательности демократии и распространение демократической идеи в конце XX века. Второе — это убежденность в центральном месте американской мощи и, в частности, представление о том, что политика Рональда Рейгана сыграла решающую роль в конечной гибели бывшего Советского Союза.

Ясно, что распространившаяся демократическая лихорадка пронеслась по многим регионам в конце 1980-х — начале 1990-х гг.; как иначе объяснить целый ряд демократических преобразований в африканских странах, лежащих южнее Сахары, где не было никаких структурных условий для укоренения успешной демократии? Но теория демократических перемен, происходящих из процесса модернизации, подобная той, что была изложена в «Конце истории», предполагает, что распространение демократии возможно только до определенного предела: если в обществе отсутствуют определенные структурные условия, нестабильность и кризисы не заставят себя долго ждать. Это объясняет тот факт, что все предыдущие волны демократизации рано или поздно сходили на нет и отступали, и у нас нет причин полагать, что та же судьба не ждет и то, что Сэмюэл Хантингтон назвал «третьей волной» демократизации, которая началась в середине 1970-х гг. К началу XXI века у нас появились свидетельства того, что «третья волна» в самом деле пошла на спад. Не состоялось становление новых демократий в Гаити, Камбодже и Белоруссии; Молдова и Украина погрязли в коррупции; установившиеся демократии в Венесуэле, Боливии, Эквадоре и Перу переживают нелегкие времена, а либеральные реформы в Аргентине оказались под угрозой в результате экономического кризиса 2001 г. Россия при Владимире Путине явственно идет по пути сворачивания многих либеральных реформ, начатых в эпоху Ельцина, а многие демократические эксперименты в Африке оказались скоротечными (наиболее вопиющий пример — Зимбабве). Хотя к 1990-м гг. демократические выборы проводились во многих странах, укрепление либерального правопорядка и защиты прав человека прогрессировало очень медленно, а кое в чем произошел серьезный откат назад. Томас Карозерс, исследователь процессов распространения демократии, придерживается мнения, что большая часть стран мира во многих аспектах «перехода к демократии» оказалась на ложном пути, а многие государства бывшего коммунистического мира вообще никуда не продвинулись, а застряли в полуавторитарной серой зоне (38).

Мы не имеем теории, которая объясняла бы, каким образом возникают волны демократизации и почему или когда они сходят на нет или ослабевают. Демократические революции в Сербии, Грузии и на Украине, имевшие место в начале XXI века, показывают, что движение за демократию в бывшем коммунистическом мире все еще сохраняет значительный потенциал. Да, нет ничего плохого в том, чтобы сохранять надежды и открытость к возможным чудесам. Другое дело — проектировать внешнюю политику на основании вероятности возникновения многочисленных случаев перехода к демократии.

То, что Джоуитт назвал ленинистским взглядом на историю, то есть что действия Америки могут ускорить ход истории, восходит к особой интерпретации окончания «холодной войны»: будто она «выиграна» администрацией Рейгана путем военного строительства. Эта интерпретация сама по себе спорная и лишь в ограниченных пределах может быть применена к ситуации в Ираке.

Нет никаких сомнений в том, что принципиальный антикоммунизм Рейгана принес надежду народам Восточной Европы и России и Рейган по-прежнему считается героем в таких странах, как Польша. Верно и то, что американское военное строительство помогло убедить советских лидеров в том, что им нелегко будет соревноваться с Соединенными Штатами. Но такое масштабное событие, как распад бывшего Советского Союза, было подготовлено множеством причин (например, нелегитимность господствующей идеологии), а также случайными и непредвиденными обстоятельствами (преждевременная смерть Юрия Андропова и возвышение Михаила Горбачева). Консерваторы любых убеждений, похоже, придают слишком большое значение американскому военному строительству как главной причине распада СССР, тогда как политические и экономические факторы сыграли по крайней мере не меньшую роль. Такие аналитики, как Джон Айкенберри и Дэниэл Дьюдни, доказывали, что для объяснения распада СССР не менее важны такие факторы, как «тяготение» к Западу и уверенность Советов в том, что с Западом можно сотрудничать (39). В любом случае в отношении роли военной политики как одной из причин крушения Советского Союза можно сказать, что она была скорее политикой сдерживания и устрашения, а не отката.

В реакции многих неоконсерваторов на окончание «холодной войны» присутствовал и психологический аспект. «Холодная война» приучила неоконсерваторов к тому, что они составляют небольшое меньшинство, которое не воспринимают всерьез. Хотя многие их идеи были в конце концов воплощены администрацией Рейгана на практике, это мало изменило ситуацию. Внешнеполитический истеблишмент — высокопоставленные чиновники в Государственном департаменте, органах разведки и Пентагоне, а также легионы советников, «мозговых трестов», специалистов, академиков — в основном относился к неоконсервативным воззрениям прохладно. Неоконсерваторы также привыкли к тому, что европейцы смотрят на них свысока, как на наивных моралистов, безрассудных ковбоев, а то и воспринимают их как-нибудь похуже. Они привыкли отбрасывать азбучные истины и искать решения, такие как нулевой вариант или разрушение Берлинской стены, а все окружающие считали их мечтателями, парящими за пределами царства возможного.

Неожиданный крах коммунизма оправдал многие из их идей. После 1989 г. неоконсерватизм сделался как бы основным течением, и его учение приобрело признаки очевидности. Естественно, этот факт во многом способствовал укреплению уверенности неоконсерваторов в себе, их сплочению, что значительно обострило противостояние «мы — они», которое характерно для всех групп единомышленников. Бюрократические столкновения обычно усиливают внутри-групповую солидарность, от природы присущую всем людям; нужно ее испытать, чтобы понять ее сущность. После окончания «холодной войны» именно это и произошло, отчего повысились ставки в идеологических баталиях.

Сильное лидерство предполагает отказ от сомнений в себе, отказ от прописных истин; сильный лидер прислушивается только к своему внутреннему голосу, который подскажет ему, как правильно поступить именно в данной ситуации. Вот в чем стержень сильного характера. Однако проблема в том, что этими же свойствами характера может обладать и скверный лидер. Железная решимость может обернуться упрямством, отказ от прописных истин — привести к утрате здравого смысла, а внутренний голос — стать иллюзией. Тот факт, что человек вдруг оказался прав в неких необычных и неожиданных обстоятельствах, еще не означает, что он не ошибется в следующий раз. А помня о том, что другие ситуации могут обернуться провалом, этот человек, возможно, окажется ослаблен психологически.

Вернувшись в 2001 г. к власти, сторонники войны в Пентагоне и в окружении вице-президента стали относиться с исключительным недоверием ко всем, кто не разделял их взглядов. Это недоверие было отнесено даже к государственному секретарю Колину Пауэллу и многим представителям разведки. Бюрократический трайбализм существует в любых администрациях, но в первый период президентства Буша он разросся до угрожающих размеров. Командная солидарность взяла верх над открытой дискуссией. Именно на ней лежит прямая ответственность за неспособность администрации строить адекватные планы на послевоенный период.

После неоконсерватизма

Четырем принципам неоконсерватизма, описанным выше, следовали не только неоконсерваторы, но и другие влиятельные группы, определявшие спектр американской политической жизни. Принцип, основанный на демократии интернационалистской внешней политики, разделяет большинство в Демократической партии. Защита моральных целей при помощи американской мощи и скептическое отношение к международным институтам — это идеи реалистов. А пессимистическое отношение к социальному строительству с неоконсерваторами разделяют традиционные правые. Тем не менее все перечисленные сочетания вместе представляют разные подходы к внешней политике.

Впрочем, как было замечено в первой главе, эти абстрактные принципы после «холодной войны» интерпретировались специфическим образом, что породило суждения, склонявшиеся к определенным систематическим направлениям. Эти направления могли быть позитивными или негативными, в зависимости от характера внешнего мира. Случилось так, что они стали основанием для того, что я считаю ошибочными шагами администрации Буша.

После падения коммунизма неоконсерваторы стали переоценивать силу угрозы Соединенным Штатам. В годы «холодной войны» они справедливо (по моему мнению) мрачно смотрели на враждебность Советского Союза, считая, что от него исходит как военная угроза, так и нравственное зло. Посла распада СССР, когда Соединенные Штаты остались единственной глобальной сверхдержавой, многие неоконсерваторы продолжали видеть перед собой мир, исполненный опасных и недооцениваемых угроз (40). Некоторые из них в конце 1990-х гг. считали новым грозным противником Китай; они переменили эту позицию только вследствие событий 11 сентября. Естественно, «Аль-Каида» слишком реальна, так что не было смысла выдумывать новых врагов США. Но угроза терроризма переплелась с опасностью со стороны стран-изгоев и возможностью распространения ядерного оружия, и потому положение казалось крайне апокалиптическим. Доктрина превентивной войны и ее следствие — значительно более сильный риск — являются разумными ответами только в том случае, если мы соглашаемся с расширенным толкованием природы стоящей перед нами угрозы.

Неоконсерваторы, как и большинство американцев, с самого начала чувствовали потенциал моральной мощи Америки. Эта мощь на протяжении всей истории США стояла за ее борьбой против тирании и распространением демократии в мире. Но вера в возможность соединения фактора силы с моралью трансформировалась в страшное преувеличение значения силы, в первую очередь военной, как средства достижения целей американской нации.

Решение использовать силу скорее рано, чем поздно, или предпочтение жесткой мощи «мягкой силы» — это обычно не принцип, а простая осмотрительность. Но чиновники из администрации Буша, равно как и их сторонники вне Белого дома, на протяжении своей карьеры были больше склонны сосредоточиваться на возможностях жестоких войн, нежели на вопросах послевоенного восстановления, и на военных бюджетах, чем на содействии развитию. Никто не оспаривал использование «мягкой силы» в принципе; просто эти люди не слишком много о ней и думали. Как говорится, если из инструментов у тебя только молоток, все проблемы выглядят как гвозди.

Излишне оптимистичные представления об Ираке после Саддама привели к невозможности задуматься о требованиях послевоенного общества и о национальном строительстве. Смена режима была достигнута не путем медленного и трудоемкого построения либеральных и демократических институтов, а попросту постановкой негативной задачи: избавиться от старого режима. Предпочтение высокотехнологической военной мощи как основного инструмента сохраняется по сей день. Когда «Уикли стандард» выступил с критикой Доналда Рамсфелда и призвал к его отставке, основным обвинением в адрес министра была его неспособность собрать достаточно сил для захвата Ирака, а отнюдь не множество других аспектов послевоенного госстроительства, в которых политика США оказалась неэффективной.

Неоконсерваторы солидарны с реалистами в неверии в способность международного права и международных институтов разрешать серьезные проблемы безопасности, причем это неверие заметно усилилось вследствие опыта «холодной войны». Но пренебрежение мнением «международного сообщества», воплощенного в ООН, стало пониматься шире, как пренебрежение всяким государством, которое отказывается поддерживать политику администрации Буша. В годы «холодной войны» неоконсерваторы были убежденными «атлантистами», то есть настаивали на том, что от Советского Союза исходит угроза фундаментальным свободам как американцев, так и европейцев. В 1990-х гг. неоконсерваторы высказывались в том духе, что они за многосторонность, но только если речь идет о странах с подлинной демократией, то есть странах НАТО. Но когда стало ясно, что НАТО отказывается поддержать интервенцию в Ираке, неоконсерваторы потеряли всякий интерес к идее многосторонности. К началу войны американские союзники в Европе все больше демонизировались в США как антиамериканцы, антисемиты или каким-нибудь еще образом плохие демократы. Многосторонность свелась к принятию помощи только от тех, кто предлагал ее на условиях «коалиции желающих».

Скептическое отношение к международному праву и столкновения с европейскими союзниками по поводу Ирака означали, что неоконсерваторы откровенно не могут предложить ничего нового или интересного в отношении многосторонних организаций. Они скорее готовы злорадствовать по поводу скандальной неудачи программы ООН «Нефть в обмен на продовольствие»*, чем задуматься о создании организации демократических государств, которая стимулировала бы расширение зоны управляемости и демократии в мире. В первые годы после Второй мировой войны Америка использовала свою мощь не только для сдерживания советской агрессии, но и для создания сети новых международных организаций и соглашений — от Бреттон-Вудсских институтов (Международный валютный фонд и Международный банк реконструкции и развития, или Мировой банк) до ООН, НАТО, Американо-японского договора о безопасности, АНЗЮС (Союз Австралии, Новой Зеландии и США), ГАТТ и т.п. Администрация Буша и ее сторонники-неоконсерваторы весьма критически относятся к таким уже существующим проектам, как Киотский протокол и Международный суд ООН**, но не выдвигают альтернатив, которые легализовали и активизировали бы деятельность Америки в мировом масштабе.

***

3. Elizabeth Drew, цит. по: Joshua Muravchik, «The Neoconservative Cabal»; Howard Dean, цит. по: Adam Wolfson, «Conservatives and Neoconservatives», в изд.: Irwin Stelzer, ed., The Neocon Reader (New York, Grove Press, 2005), 243, 216; Mary Wakefield, The Daily Telegraph, Jan. 9, 2004.
4. См.: David Brooks, «The Neocon Cabal and Other Fantasies» и Max Boot, «Myths about Neoconservatism» в изд.: Stelzer, Neocon Reader.
5. См.: Irving Kristol, Reflections of a Neoconservative: Looking Back, Looking Ahead (New York: Basic, 1983); Kristol, Neoconservatism: The Autobiography of an Idea (New York: Free Press, 1995); Norman Podhoretz, «Neoconservatism: A Eulogy», в изд.: The Norman Podhoretz Reader (New York: Free Press, 2004).
6. Alain Frachon, Daniel Vernet, L’Amerique messianique (Paris: Editions de Seuil, 2004); James Mann, The Rise of the Vulcans: The History of Bush’s War Cabinet (New York: Viking, 2004); Murray Friedman, Jewish Intellectuals and the Shaping of Public Policy (New York: Cambridge University Press, 2005); см., помимо прочего, изд.: Stefan Harper, Jonathan Clark, America Alone: The Neo-Conservatives and the Global Order (Cambridge: Cambridge University Press, 2004).
7. Joseph Dorman, Arguing the World: New York Intellectuals in Their Own Worlds (Chicago: University of Chicago Press, 1999).
8. См.: Norman Podhoretz, Breaking Ranks: A Political Memoir (New York: Harper and Row, 1979), Ex-Friends (New York: Free Press, 1999) и My Love Affair with America (New York: Free Press, 2000).
9. Nathan Glazer, Affirmative Discrimination (New York: Basic, 1975); James Q. Wilson, Thinking About Crime (New York: Basic, 1975); Wilson and Richard Herrnstein, Crime and Human Nature (New York: Simon and Schuster, 1985); Wilson, Varieties of Police Behavior: The Management of Law and Order in Eight Communities (Cambridge: Harvard University Press, 1968); James Q. Wilson, George Kelling, «Broken Windows: The Police and Neighborhood Safety», Atlantic Monthly (март 1982): 29—38).
10. Daniel P. Moynihan, The Negro Family: A Case for National Action (Washington, D.C.: U.S. Department of Labor, 1965); Charles Murray, Losing Ground (New York: Basic, 1984). Многие тезисы критики Меррея в отношении ПСНД были приняты аналитиками левых взглядов. См.: William Julius Wilson,
260
The Truly Disadvantaged: The Inner City, the Underclass, and Public Policy (Chicago: University of Chicago Press, 1988).
11. Mark Lilla, «Leo Strauss: The European», New York Review of Books, 21 октября 2004; Lilla, «The Closing of the Straussian Mind», New York Review of Books, 4 ноября 2004; Anne Norton, Leo Strauss and the Politics of American Empire (New Haven: Yale University Press, 2004); Shadia B. Drury, The Political Ideas of Leo Strauss (New York: St. Martin’s, 1988). Друри высказала идею о том, что Стросс придерживается принципа «лжи во спасение» в отношении общественных деятелей. См.: Danny Postel, «Noble Lies and Perpetual War: Leo Strauss, the Neocons, and Iraq», OpenDemocracy.com, 16 октября 2003. Опровержение см.: Mark Blitz, «Leo Strauss, the Straussians and American Policy», OpenDemocracy.com, 13 ноября 2003; Lyndon LaRouche, commercial, WTP Radio, Washington, D.C., 2004.
12. Harry V. Jaffa, Crisis of the House Divided: An Interpretation of the Lincoln-Douglas Debates (Seattle: University of Washington Press, 1959). Этот же автор обратился к данной тематике позднее в кн.: A New Birth of Freedom: Abraham Lincoln and the Coming of the Civil War (Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2000). См. также: Lilla, «Closing of the Straussian Mind».
13. Статья «Конец истории?» родилась из лекции, первоначально прочитанной в руководимом Блумом Центре Джона М. Олина в Чикагском университете 8 февраля 1989 г. Allan Bloom, The Closing of the American Mind (New York: Simon and Schuster, 1987).
14. Plato, Republic, trans. Allan Bloom (New York: Basic Books, 1968), 561 c-d.
15. Leo Strauss, Natural Right and History (Chicago: University of Chicago Press, 1953), 194-323, особ. 314-316. Об отцах-основателях см., напр.: David F. Epstein, The Political Theory of the Federalist (Chicago: University of Chicago Press, 1984).
16. Adam Wolfson, «Conservatives and Neoconservatives», 225.
17. Важнейшим решением Макартура как командующего оккупационными войсками в Японии было сохранение императора. Вероятно, не случайность, что Макартур жил в Восточной Азии почти постоянно с 1930-х гг., когда он содействовал созданию армии Филиппин, до того момента, когда президент Трумэн отозвал его во время войны в Корее.
18. См.: Francis Fukuyama, «The March of Equality», Journal of Democracy 11, no. 1 (2000): 11-17.
19. Albert Wohlstetter, Henry S. Rowen, et al., Selection and Use of Strategic Air Bases (Santa Monica, Calif.: Rand Corporation, R-266, 1954). Краткий вариант доклада был опубликован под названием «The Delicate Balance of Terror», Foreign Affairs 27, no. 2(янв. 1959).
20. Henry A. Kissinger, A World Restored: Europe After Napoleon (Gloucester, Mass.: Peter Smith, 1973); Kissinger, Diplomacy (New York: Simon and Schuster, 1994).
21. To же будет справедливо сказать и об учениках Стросса. Экономическую идеологию извлечь из сочинений Стросса еще сложнее, чем политическую.
22. См.: Wolfson, «Conservatives and Neoconservatives».
23. Boot, «Myths About Neoconservatism».
24. William Kristol, Robert Kagan, «Toward a New-Reaganite Foreign Policy», Foreign Affairs 75, no. 4 (1996); Kristol, Kagan, Present Dangers: Crisis and Opportunity in American Foreign and Defense Policy (San Francisco: Encounter, 2000); Jeane Kirkpatrick, «A Normal Country in a Normal Time», National Interest (осень 1990): 40—44; Kristol, Kagan, Present Dangers, 12.
25. Boot, «Myths About Neoconservatism».
26. См.: Robert Kagan, «America’s Crisis of Legitimacy», Foreign Affairs 83, no. 2 (2004): 65—87 и последующую дискуссию автора с Робертом У. Таккером и Дейвидом К. Хендриксоном: Tucker and Hendrickson, «The Sources of American Legitimacy», Foreign Affairs 83, no. 6 (2004); Kagan, «A Matter of Record», Foreign Affairs 84, no. 1 (2005); Kristol and Kagan, Present Dangers, 16—17.
27. David Brooks, «A Return to National Greatness», Weekly Standard, 3 марта 1997.
28. О вопросах неоконсерватизма см.: Francis Fukuyama, «The National Prospect Symposium Contribution», 100, no. 5 (1995): 55—56. Об экономических проблемах см., напр.: Daniel Bell, The Cultural Contractions of Capitalism (New York: Basic, 1976); Irving Kristol, Two Cheers for Capitalism (New York: Basic, 1978). Однако мнение о том, будто неоконсерваторы склоняются к ортодоксальным позициям, не вполне верно. Любопытную критику неоклассической экономики со строссовской точки зрения можно найти в изд.: Steven Е. Rhoads, The Economist’s View of the World: Government, Markets, and Public Policy (Cambridge: Cambridge University Press, 1985).
29. См.: Kiron Skinner, ed., Reagan: A Life in Letters (New York: Free Press, 2003). Позднее Рейган, естественно, признал перемены, связанные с приходом к власти М.С. Горбачева, и стал поддерживать с ним активные контакты.
30. Буш сделал соответствующее заявление в речи, произнесенной в Американском институте предпринимательства 26 февраля 2003 г.
31. Подробную реалистическую критику международных институтов см. в изд.: John J. Mearsheimer, «The False Promise of International Institutions», International Security 19, no. 3 (1994): 5—49. О многостороннем сотрудничестве см. в изд.: Boot, «Myths About Neoconseratism».
32. Stephen Sestanovich, «American Maximalism», National Interest 79 (весна 2000): 13-23.
33. См.: Michael Mandelbaum, «Coup de Grace: The End of the Soviet Union» Foreign Affairs 71, no. 1 (1991): 164—183, и The Dawn of Peace in Europe (New York: Twentieth Century Fund, 1996).
34. В 1989 г. многие советские обозреватели полагали, что в горбачевском Политбюро сторонников жесткой линии представляет Егор Лигачев, и предполагали, что в Кремле активно дискутируется возможность военной интервенции в Польшу, Венгрию и Восточную Германию по причине отхода этих стран от Москвы. Несколько лет спустя мне представилась замечательная возможность встретиться с Лигачевым в Вашингтоне, и он уверил меня, что идея военного вмешательства не приходила в голову ни одному из членов Политбюро.
35. Повторение аргументации и анализ наиболее жесткой критики книги «Конец истории и последний человек» читатель найдет в предисловии ко второму изданию (New York: Free Press, 2006).
36. Kenneth Jowitt, «Rage, Hubris, and Regime Change: The Urge to Speed History Along», Policy Review 118 (апрель — май 2003): 33-42.
37. Kristol and Kagan, Present Dangers, 20.
38. См.: Fareed Zakaria, The Future of Freedom: Illiberal Democracy at Home and Abroad (New York: Norton, 2003); Thomas Carothers, «The End of the Transitional Paradigm», Journal of Democracy 13, no. 1 (2002): 5-21.
39. G. John Ikenberry, Daniel Deudney, «The International Sources of Soviet Change», International Security 16, no. 3 (1991): 74-118.
40. См., напр.: Donald Kagan, Frederick W. Kagan, «Peace for Our Time?» Commentary 110, no. 2 (сент. 2000): 42—47.

***
Фукуяма, Ф. Америка на распутье: Демократия, власть и неоконсервативное наследие / Фрэнсис Фукуяма; пер. с англ. А. Георгиева. — М.: ACT: ACT МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2007
Francis Fukuyama – AMERICA AT THE CROSSROADS DEMOCRACY, POWER, AND THE NEOCONSERVATIVE LEGACY


Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / შეცვლა )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / შეცვლა )

Connecting to %s

კატეგორიები

%d bloggers like this: