Posted by: burusi | 27/05/2010

Екатерина Гениева – “Изгнанничество Джойса как парадигма существования художника в XX веке”

James Joyce in 1929. Photograph by Berenice Abbott

ჯეიმს ჯოისი – James Joyce (1882-1941)

Екатерина Гениева – “Изгнанничество Джойса как парадигма существования художника в XX веке”

Одной из черт модернистской литературы является слияние образа жизни творца и его произведения. С особенной, почти неправдоподобной силой это видно в “Улиссе” Джойса. Желание уехать, превратившееся почти в ideе fixe, породило в жизни Джеймса Джойса и его творчестве идею изгнанничества, а сам он вызвал к жизни целую вереницу “изгнанников” в литературе и искусстве ХХ века.
Его изгнанничество воспринималось по-разному в различные периоды бытования литературоведческой и культурологической мысли. В значительной степени трактовка зависела от политической погоды, стоявшей на дворе. После его отъезда из Ирландии в 1914 году и вплоть до 1941 года, главным мотивом изгнанничества Джойса стало желание освободиться от удушающего провинциализма ирландской жизни, а также от тех пут, которые накладывала на его modus vivendi в Ирландии католическая церковь и сильный конфликт Джойса с нею. Он уехал из Ирландии и громогласно заявил, что никогда больше не вернется в страну, поедающую своих детей. Все перипетии изгнанничества, вереница европейских городов, в которых Джойс и его семья находили лишь временное пристанище, он трактовал как сознательный уход от своей родины Ирландии, от своего родного города Дублина и потом отразил свой опыт неприкаянной жизни в романах, рассказах, стихотворениях, эссе.
Если взглянуть на всю эту драматическую историю с точки зрения фактов, то реальный конфликт Джойса с Ирландией, Дублином, католической церковью покажется не таким ярким и не таким трагическим, по сравнению с тем, как это отражено в “Улиссе” или “Портрете художника в молодости”. Там тема изгнанничества возведена в категорию жизни, в философскую категорию творчества.
Джойс собирался стать священником и был готов уже принять сан, но постепенно растущее восстание против догм католической церкви привело к тому, что он порвал с нею. Сделал он это с достаточным эпатажем. В целом был эпатажем и его брак, который он так никогда формально и не заключил с дочерью ирландского булочника Норой Парнакль, женщиной, которая оказалась загадкой для многих литературоведов, которые описали жизнь ирландского гения досконально. Нора была ниже Джойса по интеллектуальному уровню, но она была для него идеальной спутницей в его странствиях по европейским городам.
Главный мотив отъезда Джойса из Ирландии – это стремление обрести независимость и новое видение, которое, как ему представлялось, необходимо художнику, который берется написать энциклопедию, сагу о своей стране. Джойс уехал из Ирландии достаточно тихо. Сел на поезд в Дублине, оказался в Лондоне, потом в Париже. И практически до конца своей жизни странствовал по разным городам Европы.
Легенда, поддержанная самим Джойсом, что он никогда больше после отъезда не возвращался в Ирландию, – это его художественная выдумка. Один раз он вернулся, когда увлекся идеей создания ирландского национального кино. Также выдумка и то, что он культивировал обиду на Ирландию, которая никогда не предлагала ему вернуться. Это было не так. Ему не раз предлагали вернуться на родину, готовы были оказать ему значительные почести, но он, может быть и с некоторой тоской, но опять-таки эпатажно их не принял. Интересно не то, что Джойс уехал из Ирландии, у него в этом смысле достаточно много предшественников, можно вспомнить хотя бы Бернарда Шоу, Оскара Уайльда. Интересно, как он уехал из Ирландии, и еще интереснее, как он воспринимал свое изгнанничество. Ведь даже одну из своих пьес он назвал “Изгнанники”. Все это: тему изгнанничества и поиски дома, возвращение домой – он провел через весь роман “Улисс”, который, если посмотреть на него с этой точки зрения, ни что иное, как роман об изгнании.
Мифологическое изгнание было навязано Улиссу судьбой, кораблекрушением, странствием по миру, и поэтому таким мучительным было его возвращение домой.
Изгнанничество художника Стивена Дедала, который является, конечно же, alter ego самого Джойса, – это та судьба, которую он выбирает сам.
Тема изгнанничества для Джойса – тема, конечно, не только биографическая. Вероятно, он нащупал некую пуповину, нерв западного искусства начала ХХ века. Потом вслед за Джойсом к этой теме обратился Владимир Набоков (конечно, свою роль сыграла революция 1917 года), Шагал (здесь также биографический момент наложился на политический). Через все произведения Набокова как бы проходит то, что проходит и через все произведения Джойса: мучительные воспоминания о месте, где он жил, о доме, где он родился, о мебели, которая там стояла, о тех вещах, о тех занавесках, о тех запахах, о книгах и даже о том ощущении пыли, о вкусе печенья или запахе кофе, которые он помнил с детства. Этот изгнаннический, очень часто искусственный пласт составил искусство ХХ века, которое стало восприниматься гораздо более реальным, чем настоящая жизнь.
Изгнанничество писателя ХХ века, конечно, это творчество Марселя Пруста и его герой, который физически вогнал и изгнал себя в искусственно набитую вещами комнату, это и болезнь Пруста (из-за особенностей своего организма он не мог прикасаться ни к каким предметам, потому что все грозило смертью). Здесь форма изгнанничества доведена до своего физического предела.
Этот миф изгнанничества ХХ-го века в литературе сороковых, пятидесятых, шестидесятых годов трансформировался в несколько иные формы. У Хемингуэя это больше эпатаж, чем страдание, это, скорее, стиль жизни, чем обагренная кровью поэзия изгнанной Марины Цветаевой. Даже странствия Хемингуэя по миру, его кубинский период жизни, его морские охоты, его “Старик и море”, “Снега Килиманджаро” – это всего лишь отголоски того гигантского, великого изгнания, которое описано Джойсом.
Современная литература, в том числе и русская, которая начала быстро догонять модернизм 20-х годов, восприняла изгнанничество в гораздо более приземленной и даже в более мелкой мифологической форме. В кино мы это видим, в “Солярисе” Тарковского, в “Андрее Рублеве”. Но вот в фильме “Андрей Рублев” тема художника, который всегда изгнанник, звучит также мощно, как она звучит в “Улиссе” Джойса.
Изгнание как категория для Тарковского, как, видимо, и для Джойса, важно, потому что только в этом состоянии взгляд обретает ясность, незамутненность и жестокость идеально отточенного резца, труднодостижимые в реальных жизненных обстоятельствах. Это особенно видно в концовках фильмов Тарковского. В “Солярисе” взгляд героя в конце фильма настолько пронзителен, что он видит себя, всю свою жизнь, глядя на тот домик и пасущихся коней, которых он никогда уже реально больше не встретит в космическом пространстве. В “Андрее Рублеве”, который предшествует “Солярису”, черно-белый экран внезапно заливают яркие краски, которые, казалось бы, абсолютно не реальны в этом фильме после кадров ужаса разбоя, насилия, воин и человеконенавистничества.
Писатель и художник, которые обрекают себя на изгнанничество (нечто подобное мы видим и в творчестве Иосифа Бродского) взамен получают то божественное зрение, которое они не могли бы получить, с их точки зрения, веди они обычную жизнь в домах, поместьях, в рамках той культуры, которая осталась наследием литературы XIX века.


კომენტარის დატოვება

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  შეცვლა )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  შეცვლა )

Connecting to %s

კატეგორიები

%d bloggers like this: