Posted by: burusi | 02/05/2009

Кшиштоф Кесьлевский – “Верховная заповедь, десять заповедей и несколько советов”

კშიშტოფ კესლევსკიკშიშტოფ კესლევსკი

Кшиштоф Кесьлевский “Верховная заповедь, десять заповедей и несколько советов”

Среди суждений и наставлений, высказанных Кесьлевским в ходе занятий, было одно, важность которого превосходила важность всех прочих. Оно, по мнению Кесьлевского, я фундаментально и определяет основу плодотворного сотрудничества режиссера с актерами. Словом, – это верховная заповедь, превосходящая остальные. Вероятно, поэтому Кесьлевский начал с нее первый день занятий. Он обратился к собравшимся с кратким, но вдохновенным объяснением в любви к актерам. “Я люблю актеров. Для их удобства я готов изменить многое, очень многое в сценарии и на съемке. Потому что чем им удобнее, тем лучше они делают свое дело”.
Занятия едва начались, а важнейшее из наставлений было уже дано: Любите своих актеров! В следующие дни Кесьлевский продемонстрировал, как многообразно может проявляться эта любовь в работе режиссера. А для начала ему просто хотелось, чтобы все ощутили: актеры – не неизбежное зло, а волшебные инструменты, на которых следует играть с величайшей нежностью.

Признание Кесьлевского и его убежденность произвели впечатление на участников семинара. Никто и не сомневается в важности исполнителей ролей, я но неужели они так важны? Следуют вопросы:

“Не могли бы вы рассказать подробнее о готовности изменять сценарий ради удобства актеров?”
Кесьлевский: “Бывает, что актер в целом очень подходит на роль, но не совпадает с персонажем в частностях. В таких случаях я склонен изменить частности, а не искать другого исполнителя”.
“Неужели актеры важнее персонажей?”

Кесьлевский: “Да. Актеры точнее. Они оказываются правы почти всегда. Они, как правило, ощущают происходящее гораздо лучше, чем режиссер. Конечно, на площадке за все отвечаю я, но я очень внимательно прислушиваюсь к актерам. Если у актера что-то не получается, я обычно на то есть веская причина, и роль следует подправить”.
Придавая актерам исключительное значение, Кесьлевский считает выбор исполнителей одним из решающих этапов создания фильма. Актеры приносят на съемочную площадку всю свою жизнь, я их настроения, мысли и взгляды служат материалом для роли.
Поэтому собрать хорошую, правильную труппу существеннейшая часть режиссерской работы. Кесьлевский рассказывает, что сам тратит на это массу времени. Понятно, почему первый день занятий почти полностью посвящается подбору исполнителей.
Для начала Кесьлевский задает шестерым актерам, с которыми будут работать студенты, по несколько вопросов и просит отвечать от имени Юхана или Марианны (так зовут главных героев в сценарии Бергмана). Режиссерам предлагается внимательно слушать и смотреть, решая, с кем они хотели бы работать.
Вопросы Кесьлевского просты, иногда почти наивны. Выяснив, кто откуда приехал и где учился, он затем спрашивает: “У вас есть любимое слово?”. Или: “Какое слово вы ненавидите? Есть ли у вас любимый звук? Чей потрет вам хотелось бы видеть на новых банкнотах? В какое растение или животное вы предпочли бы воплотиться в следующей жизни?” Возникает недоумение.
Кесьлевский объясняет, что хотя вопросы могут показаться дурацкими, отвечать следует серьезно, тогда режиссеры смогут извлечь много полезного. Тем не менее, у нас создается впечатление, что вопросы весьма случайны. Оно усиливается, когда беседа наладилась и Кесьлевский откладывает листок с вопросами. Они явно не были самоцелью. Кесьлевский использовал их, чтобы снять напряжение и разговорить актеров. Когда это удалось, десять режиссеров включаются в беседу, и ее характер резко меняется. Если вопросы Кесьлевского лишь давали актерам удобную возможность рассказать о себе, то вопросы студентов, обрушившиеся как шквал, прямо касаются их личной жизни, порой гранича с наглостью. Например, у актера и актрисы, которые живут вместе, сначала выясняют, не случалось ли им подраться, а потом – доводилось ли изменять. Актерам приходится выкладывать всю подноготную о своих супружествах, разводах, родителях и воспитании.
Кесьлевский наблюдает, но не вмешивается. До тех пор, пока одна актриса вдруг не начинает плакать. Она явно в замешательстве. Ей не хочется отвечать, но прекратить разговор нельзя. Вопросы оскорбительны, но она делает вид, что не намерена ничего скрывать. В ее слезах, чувствуется, смешались актерство и подлинное смущение. Кесьлевский просит девушку встать, пройтись по аудитории и выбрать мужчину, которому она могла бы сказать: “Я люблю вас”. Она поднимается и обходит комнату, ни на кого почти не глядя. Наконец Кесьлевский останавливает ее: он предполагает, что выбор сделан. Девушка кивает: “Да. Это вы”. я “Хорошо. Подойдите и скажите”. Она говорит. Кесьлевский не удовлетворен. Он просит повторить. Но добавляет: “Только теперь скажите: “Я ненавижу вас”. Взглянув на него с изумлением, актриса выполняет просьбу. “Спасибо, садитесь”, – говорит Кесьлевский, а затем обращается к студентам: “У вас есть еще вопросы?”.
Это был очень важный момент: своим вмешательством Кесьлевский принципиально изменил ситуацию. Его задание снова сделало девушку актрисой. Вместо того, чтобы вдаваться в личную жизнь, он обратился к ее профессиональным умениям. А вдобавок, тем самым, косвенно, но совершенно ясно, выразил свое отношение к допросу, устроенному студентами. Позже мы вернулись к этому случаю, и Кесьлевский сказал: “Было ясно, что актриса чувствует себя неловко, и мне захотелось как-то облегчить ее положение, придать сил и уверенности. Что я и сделал, предложив сыграть этюд”.
После проб, во второй половине дня Кесьлевский обсуждает с режиссерами сцены, которые они выбрали для работы. Он выясняет у каждого, на какой и почему он остановился. Он задает всем одни и те же вопросы: “Чего вы хотите добиться в этой сцене? Есть ли в ней главная линия? Как вы собираетесь снимать? Что будет в кадре? Что происходило до начала сцены?”
После того как каждый высказался, первый день занятий окончен. Съемочные группы сформированы, и режиссеры определились в намерениях. Начиная с завтрашнего утра, в течение десяти дней мы будем ежедневно проходить и снимать по сцене. Интересно, глубоко ли запал в души участников семинара призыв Кесьлевского о любви к актерам – его ненарушимая, верховная заповедь.

На съемках Кесьлевский непредсказуем. Иногда деятелен, во все вникает, участвует в обсуждении возникающих проблем и предлагает решения. А иногда тихо сидит в сторонке, как будто его ничего не касается. У нас сложилось впечатление, что чем дальше от площадки он сидел и чем реже вмешивался, тем сильнее был недоволен происходящим. Но предположение, что он на что-то не обращает внимания, оказалось ошибкой. Даже сидя в стороне, Кесьлевский следил за всем, все видел, – и, говоря “все”, мы имеем в виду действительно все. Это выяснялось, когда он возвращался на площадку или в ходе последующих обсуждений.
Может показаться восторженным преувеличением, но тем не менее: Кесьлевский всегда точно знал, в чем сложность и чем она вызвана. Он был подобен врачу, неизменно ставящему правильный диагноз. Чтобы дать представление о точности и полезности замечаний Кесьлевского, мы расскажем в следующих главах о важнейших из них. А поскольку съемки продолжались десять дней и каждый становился уроком мастерства, нижеследующее можно считать Десятью заповедями Кшиштофа Кесьлевского. Правда, комментарии Кесьлевского касались не только событий текущего дня, поэтому мы не будем строго придерживаться хронологии, а расположим наш рассказ вокруг заповедей.

Первая заповедь: Стойте рядом с актерами!

Быстро выяснилось, что этот совет Кесьлевского надо понимать буквально. Приходя на съемочную площадку, он всегда находился именно на площадке, перед камерой. Стоял рядом с артистами, показывал им, как чтото сделать, часто поворачивался, глядя через сложенный из пальцев кадр.
Удивительно было наблюдать, как он все время старается встретиться с артистами взглядом. Когда кто-то спрашивает, зачем, Кесьлевский отвечает: “Просто наблюдаю за ними, вот и все”. Но несмотря на лукавый ответ, ясно как день, откуда рождаются эти завораживающие крупные планы в его фильмах.
Однажды утром, перед съемкой, Кесьлевский все-таки коечто объясняет. Он советует режиссеру, снимающему сегодня, постараться быть как можно ближе к актерам. “Актеры должны чувствовать ваше присутствие, почти ощущать ваш запах. Им должна передаваться ваша энергия, ваше волнение и надежда. Им это очень помогает. Вселяет уверенность. У них должно быть чувство, что они играют для вас”. Чуть позже Кесьлевский добавляет, что есть еще причина находиться так близко: это помогает актерам играть камерно, интимно. Они играют не на зал, а для режиссера, стоящего совсем рядом.
Несмотря на мудрый совет, съемка идет не гладко. Режиссер почти не разговаривает с исполнителями, а наоборот, не отрывается от монитора, установленного перед съемочной площадкой. Вскоре становится заметно, что он теряет контроль над происходящим. Актеры пытаются самостоятельно осилить сцену, каждый на свой лад, но сдаются. Съемочная группа исправно выполняет указания, но явно без всякого интереса. Да и внимание зрителей угасает.
Кесьлевский не вмешивается, держится в стороне. И только в конце дня говорит: “Монитор поставлен для нас, чтобы лучше видеть, что делается на площадке. А не для режиссера. Он не должен в него смотреть, – это все равно что повернуться спиной к артистам. Это значит руководить не впрямую, и актеры подсознательно ощущают разницу. Ведь они нуждаются в вас, им хочется знать ваше мнение. В тот момент, когда они понимают, что вы работаете с монитором, а не с ними, – вы их потеряли.
Вот почему нужно все время находиться рядом с актерами. Разговаривать. Искренне благодарить. Вежливого “спасибо” совершенно недостаточно. Говорите, что вы думаете об их игре, даже если она была неважной. Будьте внимательны к ним. Делайте их соучастниками. Ведь если на съемочной площадке не возникает напряжения, накала чувств, – его не будет и на экране”.
Через пару дней Кесьлевский говорит режиссеру, присевшему на стул во время репетиции и на съемке, что себе никогда этого не позволяет – по той же причине: “Я хожу, я опускаюсь на корточки, я встаю на колени я но ни в коем случае не сажусь.
Когда садишься я теряешь напряжение, теряешь градус”.
Хотя все хорошо понимают, что Кесьлевский имеет в виду, ему приходится возвращаться к этой теме неоднократно. Например, когда к съемкам приступает режиссерский дуэт. На этот раз режиссеров соблазняет не монитор, а камера. Один из них так увлекается ею, ее движением, что почти не обращает внимания на артистов. После съемки Кесьлевский замечает: “В какой-то момент вы перестали быть режиссером и превратились в оператора”. Он добавляет, что все сказанное по поводу монитора относится и к камере. “Когда режиссер постоянно занят камерой, происходит то
же самое: он руководит не впрямую, и у актеров складывается впечатление, что камера гораздо важней, чем они”. Внимание к камере Кесьлевскому понятно; по его словам, он сам детально обсуждает с оператором съемку до того, как на площадку приходят артисты. И считает, что уж если вы все-таки занялись камерой, то побеспокойтесь, чтобы ваш ассистент не оставлял актеров.
В тот же день мы стали свидетелями того, как сам Кесьлевский любит и заботится об актерах. Режиссерам нужна была официантка на втором плане. Они пригласили Памелу. Однако во время съемок про нее совсем забыли, и она растерянно стояла в глубине площадки. Кесьлевский принимается что-то вырезать ножницами из куска широкого скотча. Что он задумал – непонятно.
Затем подзывает Памелу, приподнимает ей одну ногу, потом другую и прилепляет к туфлям вырезанные из скотча подошвы. Якобы для того, чтобы она тише ступала по деревянному полу. На самом деле – таким замечательным способом проявив внимание, в котором она отчаянно нуждалась.

Вторая заповедь: Давайте ясные, конкретные указания!

Некоторые режиссеры, участвовавшие в занятиях, бесконечно объясняли актерам, как им следует играть. Кесьлевский не раз критиковал такую манеру работать. По его мнению, пространные и глубокомысленные рассуждения о всевозможных аспектах роли не помогают исполнителю. “Не нагружайте актеров философскими построениями. Они не могут превратить их в конкретные действия”.
Яркий пример режиссерского задания, которое трудно выполнить, преподнес следующий день. Режиссер задумал снять диалог между двумя Марианнами (так зовут главную героиню Бергмана): Марианной сегодняшней и Марианной из прошлого.
Памела, исполнявшая роль Марианны, должна была обращаться к самой себе, будто бы сидящей напротив. Режиссер попытался оживить эту умозрительную ситуацию, дав Памеле такое указание:
“Представь, что разговариваешь со своим прошлым”. Памела старается изо всех сил, но вскоре признается, что растеряна.
Тогда вмешивается Кесьлевский: “Вполне естественно, что Памела растерялась, любой актер не знал бы, как выполнить такую задачу. (К режиссеру): Я понимаю, что вы имели в виду, но задание ваше слишком неопределенно. Кому доводилось беседовать со своим прошлым? Это слишком трудно вообразить. В результате приходится разъяснять свои указания, свои объяснения я то есть, они не достигают цели”.
Кесьлевский однажды уже говорил об этом. Он прокомментировал указания одного режиссера своим актерам: “Надо уметь объяснить все за три минуты, а вам понадобилось полчаса”.
Наставления другого режиссера были, по мнению Кесьлевского, не только чересчур длинными, но порой и противоречивыми: “Вы сразу говорите актерам, что им делать и чего не делать. Это вызывает неуверенность”. Он поясняет свой упрек с помощью польской поговорки: “Вы, так сказать, одновременно смеялись и мочились”.
Призыв Кесьлевского был прост: от долгих, сложных, противоречивых объяснений актеры теряются. Задания должны быть краткими, точными и однозначными. Кесьлевский: “Не то ли так я то ли этак, а либо так – либо этак”. Из чего вовсе не следует, что сложные и даже противоречивые чувства нельзя выразить на экране. Эта тема возникла на следующей съемке. Режиссеру хотелось построить эпизод на противоречии желаний и поведения героев. Актеры должны были постоянно показывать, что что-то скрывают и ведут себя друг с другом не так, как хотели бы.
Кесьлевский не считает замысел невыполнимым. Он лишь повторяет, что режиссеру следовало воплотить внутренние противоречия персонажей в определенные действия. Это единственный способ показать зрителю, что происходит в душе героя.
Позже Кесьлевский на примере поясняет, что имел в виду. В сцене, которую выбрал для постановки один режиссер, Юхан приходит навестить Марианну (они развелись и живут порознь) и неожиданно засыпает на тахте. Марианна растерянна. Ей хочется разбудить Юхана и отправить домой. Но вместе с негодованием она испытывает к нему какую-то теплоту. Для того чтобы выразить эту противоречивость чувств, Кесьлевский предлагает Марианне медленно подойти к спящему и осторожно наклониться, пока ее лицо почти не коснется лица Юхана. Кажется, она собирается поцеловать его. Но, внезапно передумав, грубо тянет за волосы, будит и выпроваживает.
Так просто и замечательно удается выразить смятение Марианны. Она выгоняет Юхана, но совершенно ясно – именно благодаря этому точно найденному наклону, – как это ей тяжело, – и больше хочется, чтоб он остался. Кесьлевский постоянно повторяет, как важно давать конкретные и ясные указания; к этой же теме косвенно относятся некоторые его частные замечания.
Так, однажды он обращает внимание, что режиссер то и дело предупреждала актеров: “Зто очень важно”. Кесьлевский:
“Вообщето, за несколько месяцев настоящих съемок можно сказать это раз или два. Вы превысили норму за одну смену. По-моему, не стоит. Следует поберечь эти слова на тот случай, когда они действительно понадобятся. От частого употребления они теряют силу”.

Третья заповедь: Помогите актерам почувствовать то, что они должны чувствовать!

Может быть, за эти десять дней работы с Кесьлевским нас больше всего поразило его умение находить выход из тупиковых ситуаций. Время от времени на съемочной площадке наступал момент, когда всем становилось ясно: сцена не получается;
что-то застопорилось. И только Кесьлевский снова и снова находил способ выбраться из тупика я часто при помощи маленьких поправок, небольших уточнений, легкой перестановки акцентов я и вдохнуть в сцену новую жизнь. Для этого у него было два главных метода. Первый – помочь актерам ясно выразить на экране внутреннюю жизнь персонажей. (Мы уже говорили об этом в главе, посвященной “Второй заповеди”). Было захватывающе интересно следить за тем, как Кесьлевский стремится воплотить душевное состояние героев в действие, в нечто видимое. Именно благодаря этому сцена, казавшаяся обреченной, оживала на глазах.
Например, сцена, когда Юхан приходит навестить Марианну – в дом, где они прожили вместе пятнадцать лет. Сцена начинает получаться оттого, что Кесьлевский настаивает: нужно показать, что Юхану здесь все знакомо. “Что бы нам для него придумать? Скажем, вынимает сигарету. Обнаруживает, что нечем ее зажечь… идет к шкафу, отодвигает несколько книг и достает коробок. И мы понимаем, что там всегда хранились спички на всякий случай и Юхан об этом знает. Знает с тех пор, когда они с Марианной жили вместе”.
Даже важнее самих предложений Кесьлевского было его постоянное стремление ставить и решать задачи подобного рода, его подход, то, как он умел выйти из сложного положения и придать ему новое измерение. Другой способ состоял в том, чтобы зажечь воображение актеров. Часто бывало, что сцена, как ни репетировали, оставалась безжизненной. Актеры произносили текст, кричали, когда требовалось кричать, но не покидало чувство, что чего-то не хватает. Сцена почему-то была пустой. И здесь Кесьлевский раскрывался. Как-то он сказал одному режиссеру: “Когда следишь за лицами актеров, то обязательно заметишь, если они чувствуют себя не совсем уверенно. Если не понимают, почему делают то, что делают. Вы обязаны дать актеру повод сказать то, что он должен говорить. Помогите ему почувствовать то, что он должен чувствовать по роли”. Значительность и очевидность этого совета стали очевидны только когда Кесьлевский проиллюстрировал его примером. В сцене, которую ставил один режиссер, Марианна приходит к Юхану на работу. Начинается жаркая словесная дуэль, сыплются взаимные обвинения, в конце концов Марианна решает, что с нее довольно, и подходит к телефону, чтобы вызвать такси. Юхан вырывает телефонный шнур из розетки. Марианна с презрением бросает: “Ты смешон”. Вот такая сцена. Следуя указаниям режиссера, Памела, игравшая Марианну, произносит эту реплику, не глядя на Матиаса – Юхана, который, впрочем, вовсе не выглядит смешным. Он вынимает вилку из розетки и сразу уходит в глубину комнаты. Кесьлевский изменяет мизансцену: пусть, вытащив вилку, Матиас задержится. Именно в этот момент Памела оборачивается, видит его, стоящего с телефонной вилкой в руках, и говорит: “Ты смешон”. Неожиданно слова актрисы звучат убедительно, она понимает, о чем говорит, – ведь теперь перед ней действительно нелепая картина. Пожалуй, еще поучительней был эпизод другой съемки. Поздний вечер. Юхан я Матиас приходит домой. Марианна – Далси еще не ложилась. Выясняется, что он был с любовницей.
Сначала Марианна потрясена, потом приходит в бешенство. Кажется, разрыв неизбежен, но завершается сцена подобием горького примирения.Актеры сидят в кухне за столом. Им хотелось бы сыграть всю сцену сидя, а режиссер настаивает, что надо вставать и ходить.
Кесьлевский не вмешивается в их дискуссию, но потом говорит постановщику: “Если вам действительно нужно, чтобы актеры двигались, – дайте им повод. Пока нет никаких причин выходить из-за стола”. Репетиция продолжается, и Кесьлевский находит возможность пояснить свой совет. Матиас сидит за столом, Далси стоит у раковины.Она спросила, что случилось,он медлит с ответом. Она садится рядом, смотрит на него, отводит взгляд – и тут Кесьлевский вмешивается: “Нетнет, продолжайте смотреть.
Взглядом требуйте объяснений. Тогда у него возникает повод встать. Он пытается уйти от этих испытующих глаз. Теперь у него есть основание изменить мизансцену”. Актеры кивают. Им ясно. Их действия приобрели осмысленность и естественность. Иными словами, с помощью Кесьлевского им удалось понять чувства своих героев. Режиссер тоже кивает, однако, продолжая съемку, попрежнему заботится о внешней эффектности, но не о том, как обосновать ее. Неудивительно, что, посмотрев материал, студенты говорят, что чувства в этой сцене возникают ниоткуда. В ней много крика, но это совершенно не впечатляет, потому что не понимаешь, не чувствуешь его причин. Теперь кивает Кесьлевский.
Ему остается согласиться с критикой, которую он, конечно же, предвидел.

Четвертая заповедь: Откажитесь от подвохов!

На той же съемке произошел случай, о котором Кесьлевский говорил на следующий день. Режиссер отозвал Далси и попросил ее кое-что сделать во время съемки, не предупреждая Матиаса. Далси затея пришлась не по душе, но поскольку режиссер уверял, что ему хочется смутить Матиаса, что именно смущения он и добивается, она согласилась.
Кесьлевский обратил наше внимание на этот эпизод, чтобы предупредить о последствиях таких методов режиссуры.
Кесьлевский: “Способ может сработать. Но он очень рискован, потому что, как правило, актеры перестают доверять вам. Актер считает, что режиссер не верит в его способность сыграть чувство или реакцию “естественным” образом. А партнерша понимает, что завтра ее может ожидать то же самое. В конце концов артисты сознают, что их не ценят как артистов”.
Слова Кесьлевского подтверждают Далси с Матиасом (“Мы чувствовали себя марионетками”). Тем не менее, он повторяет, что можно работать и так. “Я знаю одного режиссера, который именно таким способом добивается хороших результатов. Но актеры ненавидят его, и атмосфера на съемочной площадке невыносима”.
Автор отрывка отвечает на это, что его волнует только результат, и начинается интересный разговор о связи процесса и результатов работы. Режиссер рассказывает, что ему доводилось работать на фильмах, съемки которых шли исключительно приятно, а результат был ужасающим. Тогда как фильмы, оказавшиеся удачными, бывало мало приятно снимать: “Не говорю, что это закон, но не закон и обратное: приятные съемки совершенно не гарантируют результата”. Кесьлевский добавляет: “Хотелось бы утверждать, что стиль работы важней результата, но – не в нашем
деле. Это только пока, на семинаре. В настоящей жизни все наоборот. И все же лично для меня результат не имеет решающего значения. Для меня важнее то, как он достигнут. Я стараюсь сделать все, чтобы фильм создавался в доброй атмосфере. Но это вопрос выбора”.

Пятая заповедь: Все актеры разные!

Понятно, что каждый режиссер работает с актерами по-своему; менее очевидно, что с каждым актером можно работать поразному. По мнению Кесьлевского, не просто можно, а необходимо. Ведь актеры – люди, а двух одинаковых людей не бывает.
Следующая съемка прекрасно продемонстрировала, насколько разного подхода требуют актеры. Режиссер выбрал Шона на роль Юхана и Неллеке на роль его любовницы Евы. Снимали сцену в кабинете Юхана: Ева заходит к нему и пытается пригласить на свидание. Юхан уклоняется от ответа. Он ждет звонка Марианны, надеется снова сблизиться с нею. В конце концов Ева уходит.
Юхан смотрит на часы, проверяет, в порядке ли телефон. Затем надевает куртку, ждет. Ева возвращается и принимается кричать на Юхана. Потом берет себя в руки и снова уходит. Наконец звонит телефон. Это Марианна. Юхан говорит, что будет через две минуты, и выходит. Идет репетиция, делаются разные поправки – все, как обычно. Кесьлевский просит слова. Ему не по душе повтор в сцене: Ева приходит, уходит, возвращается и снова уходит. Он предпагает поставить звонок Марианны перед возвращением Евы. Тогда последняя часть сцены станет более напряженной: Юхану надо уходить, он спешит на свидание. Ему приходится одновременно собираться и выслушивать обвинения Евы. Когда он собрался, а Ева почти закончила тираду, Юхан выходит, оставляя ее одну. Предложение Кесьлевского принимается. Эффект – потрясающий. Первый вариант тоже был неплох, но теперь в сцене неожиданно появилась невероятная энергия. Буквально все стало лучше. Столкновение монолога Евы и спешки Юхана сделало сцену более напряженной. Поведение Юхана яснее и сильнее выражает тоску по Марианне. И драматизм положения Евы – поскольку теперь Юхан оставляет ее одну я ощущается сильнее и глубже. Но самым большим сюрпризом становится разбор съемки на следующий день. Кесьлевский признается нам, что захотел изменить сцену вовсе не из-за повторов, а из-за того, как играл Шон: “Я видел, что, когда Неллеке возвращается, ему в сущности нечего делать. Стой молча под градом обвинений я и все. А Шон из тех актеров, которые чувствуют себя уверенно, только когда чем-то заняты. И я подумал: предположим, что он спешит. Тогда нужно действовать.
Таким образом я пришел к идее переставить звонок Марианны”. Идея эта превосходна и срабатывает очень точно. Кроме того, наглядно подтверждается сказанное Кесьлевским в первый день: он действительно готов многое изменить в сценарии ради удобства актеров. Сегодня он добавляет: “Внимательно наблюдая за актерами, можно гораздо лучше понять сцену. И иногда из их поведения следует сделать выводы.
Он считает, что режиссеру следовало учесть актерские особенности Шона и Неллеке. По его мнению, Неллеке – актриса, нуждающаяся в очень точных указаниях. “Она лучше работает, когда все подготовлено, когда она точно знает, чего от нее ждут. Шону, наоборот, необходимо пространство для импровизации -и в буквальном смысле тоже. Ему хочется все попробовать самому”: Режиссер говорит, что пришла к тому же выводу я но только в монтажной, после съемок. Ей интересно, как сумел Кесьлевский понять это еще на съемочной площадке. Кесьлевский:
“По разным мелочам. Ну, например. Когда Неллеке выходила из кабинета, ей приходилось ждать в коридоре, прежде чем вернуться. Пока вы внутри репетировали, она то и дело заглядывала и спрашивала, сколько надо ждать я десять, двадцать или тридцать секунд. Ей хотелось знать наверняка. По таким реакциям можно понять, что нужно артисту”.
Похожее замечание Кесьлевский сделал и на следующий день. Режиссер пригласил сыграть одну и ту же сцену две актерские пары. В одной Марианну играла Памела, в другой я Неллеке. По мнению Кесьлевского, режиссер мог бы интересней воспользоваться разницей между актрисами. “Сцена заканчивалась репликой: “Я не знаю, что сказать”, и они произносили ее совершенно по-разному.
Памела действительно не знала, что сказать, – как, возможно, не знала бы, случись подобная ситуация в ее собственной жизни. Она была потрясена, чувствовала себя брошенной, готова была расплакаться. Неллеке говорила те же слова, но в них звучало:
“Ненавижу тебя, презираю, какой же ты негодяй!” – потому что, полагаю, именно так она чувствовала в тот момент. В лице Памелы была беспомощность, в лице Неллеке – презрение. Будь это пробы, мы могли бы предположить, что в Марианне, какой ее сыграет Памела, будет больше слабости, а в Марианне у Неллеке – силы. Нельзя сказать, что лучше, потому то это равноценные краски, это два типа женского характера.
Вопрос только в том, чего вы как режиссер стремитесь достичь.
Такие оттенки надо видеть, обдумывать и использовать”.

Шестая заповедь: Не замыкайтесь!

По ходу мастер-класса Кесьлевский особенно часто повторял этот совет. Он все время просил студентов внимательней следить за происходящим на съемочной площадке. Всякий раз находя новые слова, он старался объяснить, почему так важно быть восприимчивым ко всяким случайностям во время съемок. Например, одному режиссеру он сказал: “Не расслабляйтесь до последней секунды съемки”. А другому: “Постарайтесь вдруг забыть все свои намерения и взглянуть на сцену так беспристрастно, как только сумеете. Это поможет увидеть ее истинные качества и сделает вас восприимчивым к свежим идеям”.
Кесьлевский возвращается к этой теме неоднократно, потому что убежден: случайности, происходящие на репетиции или на съемке, могут оказаться полезными для постановщика.
Хорошей иллюстрацией, раскрывающей смысл его слов, может послужить небольшое происшествие на сьемке, которую мы описывали выше. Помните: Юхан возвращается домой поздно; он был с любовницей; Марианна ждала его. Она еще ничего не знает, но начинает догадываться. В одном дубле Далси, которая играла Марианну, случайно уронила вилку. Запнулась – и продолжила сцену. Режиссер не обратил на это внимания, и происшествие наверняка было бы забыто, если бы Кесьлевский не возвратился к нему. Он убежден, что режиссер мог воспользоваться этой случайностью. Кесьлевский: “Ведь вы хотели, чтобы обычная повседневная ситуация постепенно накалялась. Чтобы мало-помалу становилось ясно: все серьезней, чем поначалу казалось. И упавшая вилка могла вам помочь. Она могла бы на секунду разрядить напряжение, и Марианна засмеялась бы над собой. А потом наклонилась поднять вилку, и мы увидели лицо Юхана, которого она заслоняла. И по его реакции – он даже не улыбнулся я стало бы понятно, что он думал о чем-то своем. С помощью разницы в реакциях на упавшую вилку можно было бы усилить напряжение сцены”.
Режиссер отвечает, что на съемке не задумался об этом. Он считал, что есть вещи более значительные. Кесьлевскому хорошо известно, что в такой момент всегда бываешь занят чемнибудь другим, и все-таки он считает, что режиссер должен стараться сохранять открытость даже в самые напряженные минуты съемок, – ведь в данном случае происшествие с вилкой могло бы выгодно послужить и ему, и актерам.

Седьмая заповедь: Любая идея – ваша идея!

Открытость, которую проповедует Кесьлевский, необходима не только по отношению ко всяким неожиданностям, но и к предложениям разного рода.
Кесьлевский: “Конечно, у нас семинар, ситуация особая, но и во время обычной работы над фильмом вас постоянно атакуют всевозможными идеями. Иногда это тяжело, но все же стоит прислушиваться: потом что-нибудь обязательно сможет пригодиться. Только не забывайте, что когда вы подхватили идею, она сразу стала вашей. Теперь за нее отвечаете вы. Вы не сможете оправдываться тем, что предложение было чужим. Всякая идея, которую вы используете, – в конечном счете, ваша собственная идея”.

Восьмая заповедь: Не смотреть, – видеть!

“Внимательно наблюдайте за актерами, я повторял Кесьлевский.
– По их состоянию можно понять, сложилась ли сцена или что-то еще не в порядке”. Один студент следовал этому совету буквально: во время съемок не отходил от актеров ни на шаг.
Смотрел в упор. Однако у стороннего наблюдателя складывалось впечатление, что он ничего не видит. Не видит не только целого я и сцена получается расплывчатой (возможно, оттого, что он стоял так близко) – но даже частностей. Было какое-то странное несоответствие между тем, как сосредоточен он был, и тем, что замечал, что видел.
Когда Кесьлевский обратил на это его внимание, режиссер сослался на несобранность: “Я часто не умею полностью сосредоточиться”. Кесьлевский понимает, что он имеет в виду, но считает, что дело не только в сосредоточенности: “Дело еще и в том, что смотреть и видеть я разные вещи. Можно смотреть и не видеть. Вы были очень внимательны, и это хорошо, это безусловно помогало артистам, но надо стараться извлечь больше прока из внимательности. Вы смотрели очень старательно, но ничего не видели. Но только видя, только замечая, можешь реагировать соответственно. Это не просто, этому предстоит научиться”.

Девятая заповедь: Меняйте ритм сцены!Кесьлевский обратил наше внимание на проблему ритма. Он заметил, что большинство режиссеров, выстраивая сцену, занимались только развитием чувств персонажей. “Но эмоциональное развитие должно сопровождаться изменениями ритма.
Если изменились чувства, найдите соответствующий ритм. Иначе сцена становится монотонной. Меняйте ритм движений, действий, жестов. Чередуйте ускорения и замедления – ведь у каждого чувства свой темп”.

 

Десятая заповедь: Мизансцена, – не хореография!

Во время съемки одна постановщица больше всего заботилась о выразительности актерской пластики. Она стремилась, чтобы каждое движение выглядело на экране максимально впечатляюще. И при этом не замечала, что актрисам бывает довольно сложно перейти из одного положения в другое. Далси и Неллеке лежали на тахте и, чтобы оказаться в позиции, указанной режиссером, были вынуждены время от времени неуклюже маневрировать. И это сказывалось на игре. Кесьлевский очень точно прокомментировал такой подход: “Вы так сконцентрированы на внешней выразительности отдельных моментов, что не замечаете происходящего между ними. Именно в этом состоит разница между мышлением в категориях хореографии и в категориях мизансцены.
Мизансцена – это вся совокупность движений в кадре, а хореография – последовательность отдельных поз. Попытка переменить такую позу кончается плохо. Постарайтесь в будущем не увлекаться прелестями скрупулезной хореографии, а решайте сцену как целое. Потому что сцена получается, только когда правильно найдена вся совокупность движений”.

Таковы, на наш взгляд, десять (помимо верховной заповеди) наиболее важных советов, которые дал Кшиштоф Кесьлевский в ходе своего мастер-класса. Разумеется, было еще множество других замечаний, но они, как правило, касались частных вопросов, конкретных подробностей и непосредственно не относились к теме отношений режиссера с актерами. Но все-таки было бы жаль не привести здесь эти полезные и тонкие замечания, и мы решили объединить их в небольшой сборник избранных советов Кшиштофа Кесьлевского.
“Без особой необходимости не располагайте актеров в углу. Вы ограничите их и свои возможности. Им и вам будет буквально негде развернуться”.
* Актерам: “Старайтесь поворачиваться к свету. Иначе при повороте вы исчезаете. А повернувшись к свету, дольше находитесь в луче и можете этим воспользоваться”.

* Актеры Райнаут и Далси, сидя рядом на тахте, адресовали свои реплики зрителям, присутствовавшим на съемке. Кесьлевский: “Смотрите друг на друга. Не играйте на публику. Это театр. Играйте друг для друга. Это кино”.

“Если актер должен плакать, снимайте его со спины. Не демонстрируйте зрителям слез. Всем известно, как люди плачут, лучше покажите плечо или спину. Это гораздо сильнее действует на воображение”.
* “Не раскрывайте всего сразу. Кинематографичнее постепенно вводить зрителей в курс дела я например, с помощью продуманного движения камеры”.
* “На мой взгляд, есть две манеры съемки: естественная и автократическая. Естественным я считаю движение камеры за персонажами, организацию мизансцены. При автократической съемке камерой руководит не ситуация, а режиссер. Камера движется независимо от движения актеров. Вообще, это более интересно, но и более рискованно… Не забывайте о положении зрителя, особенно если снимаете таким способом. Публика должна следовать за вами и понимать, что вы делаете. Это самое важное. Потому что, может, на площадке вы и самый главный, но в конечном счете, зритель главнее”.
Последнее и, возможно, лучшее замечание в этой коллекции нуждается в небольшом пояснении. Мы уже рассказывали о сцене, где Марианна – Памела беседует сама с собой (см. “Вторую заповедь”). Для монтажа надо было снять два плана Памелы.
Кесьлевский советует режиссеру попросить кого-нибудь подыграть ей за кадром. Студенты спрашивают, так ли это необходимо, и Кесьлевский проводит эксперимент. Сначала Памела играет сцену, обращаясь к партнеру. Потом без него. Разница невелика, но очевидна. В первом дубле глаза актрисы следуют за движениями партнера. Во втором движутся не плавно, рывками. Кесьлевский:
“На крупном плане разница видна моментально. И, думаю, дело не в Памеле. Среди примерно пятисот известных мне актеров разница была незаметна только у Запасевича”. Поэтому Кесьлевский рекомендует всегда использовать партнера. Если на площадке не хватает места, он советует двигать руку или кулак. “Тогда взгляд актера менее выразителен, но глаза движутся плавно”.

Последний день занятий был посвящен просмотру и обсуждению десяти съемочных работ. Кесьлевский не хотел вдаваться в детальный анализ, поскольку семинар был нацелен на учебу, а не на результат: “Было бы нечестно слишком строго обсуждать фильмы”.
И все-таки, несмотря на предупреждение, было очень интересно посмотреть, у кого что получилось. В общем, стало ясно, что уже по ходу съемок можно вполне представить себе результат. Если съемки шли хорошо, если все вставало на свое место, то и в фильме все было на своих местах. Но если чувствовалось, что съемки не складывались, что, например, чувства персонажей не были точно мотивированы или даже не были
мотивированы совсем, то это неминуемо проявлялось на экране.
Лишь в одном случае процесс и результат удивительным образом не совпали. В ходе монтажа режиссер оставила свой первоначальный замысел и попыталась превратить драму в черную комедию. Кесьлевский поинтересовался, зачем. “Чтобы посмотреть, что получится”. Кесьлевский: “Если вы будете работать только для себя, то навсегда останетесь любителями”.
И в этот последний день Кесьлевский сделал несколько острых замечаний. Например, заметил одной актрисе, что она склонна повторяться, повторять свои реакции. По мнению Кесьлевского, реакция должна воплощать художественное намерение, а если вы трижды реагируете одинаково, то это просто реакция – и больше ничего.
Самое забавное замечание, как будто припас его под конец, Кесьлевский сделал во время разбора последней работы. По мнению Кесьлевского, ее автор был слишком склонен принимать желаемое за действительное.
“Вы рассчитываете, что экран сам придаст значение тому, что вы сняли. Вы надеетесь, что зрители станут интерпретировать то, что они не в состоянии интерпретировать. Поверьте, пачка сигарет – это пачка сигарет. Не больше и не меньше”.
Этим отрезвляющим замечанием Кесьлевский завершил мастер-класс. Он поблагодарил участников за их энергию и соучастие, а они поблагодарили его. Семинар получился очень плодотворным и затронул множество тем. Но один вопрос остался без ответа: как может человек с таким знанием и такой любовью к своему делу решить больше не делать фильмов? Это был единственный вопрос, который остался висеть в воздухе.


Responses

  1. Наверное, это один из самых интересных блогов, которые я когда-либо читал :). Прикольные статьи, Отличные комментарии. Так держать! 🙂

  2. спасибо большое


Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / შეცვლა )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / შეცვლა )

Connecting to %s

კატეგორიები

%d bloggers like this: